Бен Ааронович – Летнее зелье (страница 1)
Бен Ааронович
Летнее зелье
Посвящение
Эта книга посвящается сэру Терри Пратчетту, кавалеру ордена Британской империи, который возвышался, словно этакая… как её там… на скалистых берегах нашего воображени, — чтобы вернее провести нас в безопасную гавань.
Часть первая
Порубежье
Во дни короля Артура, о коем
Британии герольды славословят,
Вся эта сказочная сторона
Была страною фей — и Эльф-королева
В весёлой свите пляской правило
На зелени лугов.
1. Должная осмотрительность
Я как раз проезжал мимо Хрустального дворца[1] «Хувера», когда за спиной разнёсся яростный вопль Мистера Панча. Или это были чьи-то тормоза, или далёкая сирена, или аэробус на финальном заходе в Хитроу.
С тех пор как я спустился с крыши высотки на Элефант-энд-Касл, голос то и дело мерещился. Не настоящий звук, поймите правильно, — впечатление, отголосок самого Лондона; то, что я бы назвал супервестигией, если б Найтингейл не был так категорически против моих словоизмышлений.
Иной раз он злобствует, иной раз я слышу его тонкое, жалобное завывание в ветре, стонущем вокруг вагона метро. А иногда он скулит и заискивает в рычании ночного трафика за окном спальни. Мистер Панч — фигура изменчивая, как настроение толпы на выездном матче в субботу вечером.
На этот раз — ярость, капризность и обида. Почему — не пойму. Ведь не ему же уезжать из Лондона.
Би-би-си как институция чуть старше девяноста лет. Для Найтингейла это означает, что он достаточно освоился с беспроводным вещанием, чтобы завести в ванной цифровое радио. Там он слушает «Четвёрку», пока бреется. Должно быть, он предполагает, что ведущие по-прежнему щеголяют во фраках, пока разносят в пух и прах очередного политика, которого подсунули под нож утренней программы Today. Поэтому он услышал о пропаже детей раньше меня — и удивился.
— Мне казалось, ты с удовольствием слушаешь радио по утрам, — заметил он за завтраком, когда я сказал, что новость для меня.
— Я практиковался, — ответил я.
В те недели, что последовали за сносом башни «Скайгарден» — с моей скромной персоной на её крыше, — я успел побывать ключевым свидетелем по трём разным расследованиям, плюс ещё одно вела Служба профессиональных стандартов. Я проводил бóльшую часть рабочего дня в кабинетах для допросов в разных лондонских участках, включая печально известный двадцать третий этаж здания «Импресс Стейт», где серьёзный следственный отдел СПС держит свои дыбы и тиски для пальцев.
В результате я вошёл в привычку вставать пораньше, делать упражнения и выкраивать время для спортзала, прежде чем отправляться отвечать на одни и те же чёртовы вопросы пятью разными способами. И хорошо, потому что после того, как Лесли всадила мне в спину тазер, спал я неважно. К началу августа допросы иссякли, а привычка — и бессонница — остались.
— Запрос о помощи поступал? — спросил я.
— В рамках официального расследования — нет, — ответил Найтингейл. — Но когда речь идёт о детях, у нас есть определённые обязательства.
Девочек было двое, обе одиннадцати лет, обе пропали из двух разных домов в одной и той же деревне на севере Херефордшира. Первый звонок в 999 поступил в девять двадцать утра предыдущего дня. Внимание СМИ привлеклось вечером, когда мобильные телефоны девочек нашли у местного военного мемориала — более чем в тысяче метров от их домов. К утру история из местной превратилась в национальную, и, по сообщению Today, в то же утро должны были начаться масштабные поиски.
Я знал, что у Фолли есть национальные обязательства — этакий подспудный, подковёрный порядок, о котором никто не любит говорить вслух. Но не видел, как это относится к пропавшим детям.
— К сожалению, в прошлом, — сказал Найтингейл, — детей иногда использовали в практиках… — он подыскивал подходящее слово, — неэтичных видах магии. У нас всегда было правилом приглядывать за делами о пропавших детях и, где необходимо, проверять, не замешаны ли в них определённые личности, проживающие поблизости.
— Определённые личности? — переспросил я.
— Деревенские колдуны и тому подобное, — сказал он.
На жаргоне Фолли «деревенский колдун» — любой практик, либо освоивший ремесло вне стен Фолли, либо удалившийся на покой в сельскую глушь, — как Найтингейл выражается, «в rusticated»[2]. Мы оба взглянули туда, где на другом конце столовой сидела Варвара Сидоровна Тамонина, бывшая бойцом 365-го особого полка Красной Армии, попивая чёрный кофе и читая Cosmopolitan. Варвара Сидоровна, обученная в Красной Армии, безусловно подпадала под категорию «и тому подобное». Но, поскольку последние два месяца она жила у нас в ожидании суда, по крайней мере её участие было маловероятным.
На удивление, Варвара появилась за завтраком раньше меня, бодрая и свежая — для женщины, которую я накануне видел поглотившей чуть ли не две бутылки «Столичной». Мы с Найтингейлом пытались напоить её, чтобы выудить побольше сведений о Безликом, но не добились ничего, кроме по-настоящему отвратительных анекдотов — многие из которых теряли при переводе. Однако водка меня здорово вырубила, и я проспал почти всю ночь.
— Так что-то вроде нашего реестра педофилов? — спросил я.
— Это список лиц, совершивших половые преступления? — уточнил Найтингейл, который мудро никогда не утруждал себя запоминанием аббревиатуры, пока она не просуществует хотя бы лет десять. Я подтвердил, он обдумал вопрос, наливая себе ещё чаю.
— Лучше считать наш реестр списком уязвимых людей, — сказал он. — Наша задача в данном случае — убедиться, что они не впутались в историю, о которой потом пожалеют.
— Думаете, это вероятно в данном случае?
— Не слишком вероятно, нет, — ответил Найтингейл. — Но всегда лучше перестраховаться. И кроме того, — он улыбнулся, — тебе не повредит выбраться из города на пару дней.
— Потому что ничто так не поднимает настроение, как удачное похищение детей, — сказал я.
— Весьма, — согласился Найтингейл.
Итак, после завтрака я провёл час в технической пещере, выуживая данные из сети и убеждаясь, что ноутбук достаточно заряжен. Я только что переаттестовался на первый уровень сертификата по охране общественного порядка, поэтому закинул в багажник «Асбо-2»[3] свою сумку ООП вместе с дорожной сумкой. Огнестойкий комбинезон я брать не стал, а вот мои здоровенные ботинки для ООП надёжнее уличных туфель. Я и раньше бывал в сельской местности и умею учиться на своих ошибках.
Я вернулся в главное здание Фолли и встретил Найтингейла в библиотеке. Он вручил мне картонную папку, перевязанную выцветшими красными ленточками. Внутри — около тридцати страниц папиросной бумаги, густо испещрённой машинописным текстом, и, очевидно, фотокопия какого-то удостоверения личности.
— Хью Освальд, — сказал Найтингейл. — Сражался при Антверпене и Эттерсберге.
— Он выжил в Эттерсберге?
Найтингейл отвёл взгляд.
— Он добрался до Англии, — сказал он. — Но страдал от того, что теперь называют посттравматическим стрессовым расстройством. До сих пор живёт на военную пенсию — занялся пчеловодством.
— Насколько он силён?
— Ну, испытывать его не стоит. Но я подозреваю, что он давно не практиковал.
— А если я заподозрю неладное?
— Держи при себе, сделай ноги и при первой же возможности свяжись со мной, — сказал он.
Я уже почти вышел через чёрный ход, когда из кухонных владений выскользнула Молли и преградила мне путь. Она выдавила тонкую улыбку и вопросительно склонила голову набок.
— Я решил не останавливаться по дороге, — сказал я.
Бледная кожа между её тонкими чёрными бровями собралась в морщинку.
— Не хотел тебя затруднять, — добавил я.
Молли протянула оранжевый пакет «Сейнсбери». Я взял. На удивление тяжёлый.
— Что внутри? — спросил я, но Молли лишь улыбнулась, продемонстрировав слишком много зубов, развернулась и уплыла.
Я осторожно переложил пакет в затенённый ножной отсек заднего сиденья. Чтобы там ни было в бутербродах, не стоило давать им нагреваться — или портиться, или начинать пахнуть, или самопроизвольно мутировать в новую форму жизни.
Стоял великолепный лондонский день, когда я отправился в путь: небо синее, туристы блокируют тротуары вдоль Юстон-роуд, а из открытых окон машин высунулись раскалённые пассажиры, тоскливо глядя на стройных молодых людей, прогуливающихся в шортах и летних платьях. Остановившись заправиться на знакомой станции возле Уорик-авеню, я встрял во временную схему одностороннего движения вокруг Паддингтона, вскарабкался на A40, простился с великолепным ар-деко здания «Хувер» и взял курс на то, что лондонцы привыкли считать «всеми остальными местами».
Как только Мистер Панч и М25 остались позади, я настроил магнитолу на «Пять Живых». Они изо всех сил пытались слепить двадцатичетырёхчасовой новостной цикл из получаса событий. Дети по-прежнему не найдены, родители выступили с «эмоциональным» обращением, полиция и добровольцы прочёсывают местность.
Мы едва перевалили за второй день, а ведущие на радио уже начинали отдавать той отчаянной ноткой, которая свойственна людям, которым нечего больше спросить у репортёров на месте. До стадии «Как вы думаете, что сейчас у них на уме?» они ещё не добрались, но это был лишь вопрос времени.
Сравнения с Соэмом уже поползли, хотя никто не был настолько бестактным, чтобы указать: в том деле обе девочки были мертвы ещё до того, как родители набрали 999. Говорили, что время на исходе, полиция и волонтёры проводят интенсивные поиски в окрестностях. Строили догадки, выступят ли семьи с обращением по телевидению вечером или подождут до следующего дня. Поскольку это была единственная область, в которой они хоть что-то смыслили, им удалось выжать целых десять минут обсуждения медиа-стратегии семьи, прежде чем их прервали новостью о том, что их журналист на месте наконец-то взял интервью у местной жительницы. Ею оказалась женщина со старомодным голосом Би-би-си, которая сказала, что, естественно, все очень шокированы и не ожидали такого в местечке вроде Рашпула.