Белогор Седьмовский – Путь Наверх (страница 29)

В этот момент Заверган почувствовав острую боль в левом плече, и спустя мгновение за окном послышался выстрел. Он упал на пол и скрылся из радиуса обстрела.

– По вам стрелял снайпер, – сообщил «Наповал», – Его необходимо ликвидировать, иначе он доставит неприятностей к отступлению.

– Я и без тебя понял, что по мне не из мушкета стреляли! Нашел его местоположение?

– Он мог поменять позицию, но я рассчитал траекторию выстрела, и могу дать его примерное местонахождение.

– Передай эти данные третьему и четвертому, пусть помогут с его ликвидацией.

– Уже передаю.

Костюм Завергана ввел инъекцию в тело, и на его удивление даже самостоятельно зашил рану, поскольку пуля прошла на сквозь. Он мог посмотреть свое состояние в той же системе.

– Сейчас поохотимся… – сказал он, скрипя зубами, и вскидывая своё оружие.

Глава 18

По окончанию штурма небольшого штаба интроспекторов – который штабом было трудно назвать, скорее точка распространения заразы, того самого психического микроба – и ликвидации снайпера, которые ранил Завергана, он вернулся с вверенным ему отрядом, сдал снаряжение, и пошел в казарму отдохнуть. Но сделать этого ему не удалось, поскольку его тут же вызвали, выдали более пехотное снаряжение, легкий бронежилет, каску, незаурядную автоматическую винтовку, и посадили в автобус. Куда он едет, ему не сказали, все в автобусе молчали, словно зомбированные, словно ждали команду на разрешение воспринимать визуально, воспринимать на слух, воспринимать осязаемо. По дороге они застали очередное Нашествие, а когда приехали в пункт сбора, Заверган увидел за окном, словно волнующаяся рябь на поверхности воды, толпу. Он вышел из автобуса и дождался, когда выйдут остальные, с которыми он ехал. Он увидел лежащих вдалеке усыпленные тела людей, одетых в гражданскую форму, без оружия, скорее всего вышедшие из-под контроля, или «потерянные».

– Воспринимать разрешаю! Наша задача, – раздался голос слева, это был офицер, судя по всему он использовал граммофон, – Захватить перекресток, что находится в километре пути по этой дороге. Ликвидировать всех не соответствующих стандартам Настройки, потому что отправить их на реабилитацию мы не можем, ибо вчера была совершена диверсия, и наши мобильные реабилитационные центры были уничтожены.

Офицер наконец вышел вперед, и масса вздрогнула, колыхнулась, двинулись за ним, словно амёба, преследующая свою добычу, среди устремившихся в небо стеклянных зданий, казавшихся невозможными в пару столетий назад. На асфальте лежали тела усыпленных, но каждый боец молча подходил к такому, и совершал контрольный выстрел в голову. Завергана это уже не удивляло, он не хотел этого делать, и не делал. Пусть они это делают, по-другому действительно нельзя. К тому же рано или поздно эти зверства закончатся. В конце концов, все эти правила, приказы, постановления дает Нейросеть. Он с тоской наблюдал, как солдаты, без малейших эмоций на лице, словно под гипнозом, совершают убийства тех, кого можно спасти. Разве это метод лечения, метод избавиться от эпидемии, – промелькнуло у него в голове.

Расстреляв около полутора сотни человек, и зачистив этажи, эта масса вышел к перекрестку. Они выстроились на своей дороге, не спеша выходить в центр, очевидно, ожидая команды, в какую из трёх сторон направляться.

Эпидемия, работа… – думал он, – Какого архаизма? Работа одна из причин эпидемий. Почему я вообще должен думать об этом? Я последнее время только об этом и думаю, и мне это уже надоело. Как будто, если я не буду думать об этом, то не смогу обеспечить себе выживание, а если буду думать – то выживу. И даже не надо спрашивать «почему» тем, кто разбирается в экономике. Ведь эпидемия всего лишь потребность, и как следствие, потребительская. Это нечто вроде спорта – ты теряешь жир – ненужный ресурс, чтобы обрести красоту тела. Вот и эпидемия, трата ресурсов, в том числе и людей, как потребителей, для преображения тела, формы государства. А когда не соперников, то государству некуда развиваться. Потому и создали, скорее всего, Нейросеть, чтобы была возможность к развитию. Чем больше ты работаешь, тем выше или ниже становится экономический кризис, особенно когда под словом «ты» имеется ввиду масса людей. Как же мне это всё надоело, хочется вернуться, и не принимать участия во всем этом. В чем тут свобода, когда я не могу делать того, чего я хочу, и приходится делать то, чего я не хочу? Но, если после смерти ничего нет, то придется быть хитрым, чтобы выжить, и придется играть по чужим правилам, создав из этих правил благоприятные для себя условия…

Когда отряд вышел на перекресток, из здания на углу, в нескольких окнах, застрекотали пулеметы, перебив несколько десятков солдат. На других улицах, ведущих к перекрестку, послышался скрипящий противный звук. Заверган упал, больно ударившись локтем, и спрятался за грудой тел погибших товарищей. Его лицо перестало выражать страх, теперь он начал превращаться в зверя, который карает.

На перекресток выкатил танк дистанционного управления, и останавливается в центре, поворачивая башню в сторону улицы, откуда шло течение бойцов государственной армии. Прежде чем танк повернул башню, Заверган достал из подсумка, погибшего несколько электромагнитных гранат, что прилипали к броне танка, и наносили максимальный ущерб не только взрывом, но и замыканием электросети, приводя его к перегрузке сети. Когда пулемет утих, очевидно на перезарядку, Заверган вскочил, и помчался к танку, на ходу метнув в основание башни гранату, и упав наземь, прикрыв голову руками. Прогремел взрыв, и танк со скрежетом заглох. Спрятавшись за броней подбитого танка, он скорее сначала ощутил, а потом услышал, как заработал пулемет. Выглянув из-за брони Заверган ужаснулся – там ехала колонна из десятка танков, а у него ничего кроме гранат нет было никаких противотанковых орудий. Он оглянулся на свою улицу, где бесконечно, словно течение реки, двигались солдаты под пули, и без малейших эмоций, глядя в пустоту, выходили на перекресток, и сделав пару выстрелов падали под ливнем пуль работающих пулеметов.

С кем мы воюем, – подумал он, – В чем идеи тех, кто поднял восстание? За что сражаются те, кто по нам стреляет? За что сражаемся мы, кто стреляет в ответ? Я не знаю. Я устал от всего этого, устал, возможно думать, но не так, как теперь хочется. Надо вычислять интроспекторов, что направляют массы против нас и ликвидировать их из своего оружия. Но танки… Что делать с танками? Мои сотоварищи падают под градом пуль, без вскриков, без стонов, без эмоций, без всего живого. По трупам проходятся кровавые фонтанчики пулеметных очередей, трупы давят в фарш едущие на перекресток танки. Это больше не человеческая болезнь, это болезнь роботов. Где тело человека – всего лишь детали для работоспособности других тел. Но это надо пресечь, надо это остановить. Но как? Точно, перекрою выезд колонне танков, подбив самый первый, так они не смогут его объехать. Жуткая, однако, картина…

На перекресток выехал второй танк, и остановился на расстоянии броска гранаты от Завергана. Он оценил ситуацию, и начал отстреливать пулеметчиков в из своей винтовки, после чего, большая часть бойцов его армии, поднимаясь по горам трупов своих соратников, выходила на перекресток. Тут прогремел мощный выстрел фугасным снарядом. Все солдаты, что были на перекрестке, разлетелись в кровавое месиво. Танк продолжил движение, чтобы занять позицию для обстрела улицы, с которой шла масса вражеской армии. Сделав пару выстрелов, и положив около сотни солдат, он вновь задержался на перезарядку основного орудия, поливая пулеметным огнем эту толпу. Заверган вновь полез под пули с гранатой. В спринте бросившись к танку, рассчитывая на эффект неожиданности, он выскочил перед танком, и уже в броске сообразил, что сейчас танк прошьет его пулеметной очередью.

Время словно замедлилось, и он, бросая гранату успел вспомнить всю свою жизнь. А ничтожно я жил, – подумал он, – Родился в инкубаторе, ходил на диверсии, не зная даже зачем это нужно. Был ограничен в знаниях, мол, дальше развиваться некуда, а когда начал изучать то, что ранее было недоступно – я понял, как мало знаю о мире. Когда я не изучал мир, мне казалось, что я всё знаю. А теперь, изучая все явления, что встречаются мне на пути, я понимаю, что я знаю, понимаю ничтожно мало. И смысл жить? Умереть ради политических целей, что выдаются за некое благородство? За эту вот массу бегущих под пули людей, что даже не могут думать самостоятельно, и займут место тех, кто сейчас воюет против них? Я понимаю, что жизнь не имеет никакого смысла, какую-бы форму она ни имела. И даже сейчас я умру за то, что мне не нужно, за чьи-то чужие цели, даже не успев понять своих собственных.

Время начало ускоряться, из танка застрекотал пулемет, и очередью прошелся по левой ноге Завергана. Он вскрикнул, и упал, схватившись за прострелянное место, и воя как раненный волк, полз обратно за броню подбитого им ранее танка. Раздался звук, характерный для искрящихся проводов, после чего прогремел взрыв. Танк был выведен из строя.

Он посмотрел на свою ногу. Она висела буквально на кровавых соплях, сухожилиях, текла кровь, сукровица, было что-то до омерзения желтое в мясе, в костях, что он видел в своей ноге. Превозмогая боль, он занял позицию лежа, и стал отстреливать пулеметные гнезда, после чего смог определить интроспектора через инфракрасный прицел. Он стоял на последнем этаже. Переключив винтовку D-56 на режим бронебойных патронов, он выстрелил в стену, за которой находился интроспектор. Пуля пробила бетон на вылет и поразила цель. Танки остановились, но за ними показались отряды вражеской пехоты. У Завергана затряслись руки – когда же это закончится?