Белогор Седьмовский – Путь Наверх (страница 16)
– Да, вполне. Только… он требует более развитых технологий для его реализации.
– А чем современные технологии не удовлетворяют данной цели?
– Ну, взять к примеру систему исчисления. Мы до сих пор не изобрели кубиты, они остаются только в теории, на бумаге, а следовало бы…
– Им там и место. На бумаге.
– Отчего это?
– А вы не читали книгу Нейросети К-20? Называется «Почему не нужна квантовая механика».
– Не читал. Но Нейросеть…
– Значит, вы согласны с некомпетентностью своих знаний?
– Я согласен с тем, что…
– Ну вот и можно закончить на этом разговор, это был зазнавшийся молодой мальчишка, которого ещё жизнь током не била, и пусть он сует свой нос в дела науки. До узнавания.
Заверган в экране фотовизора грозно поднялся, отряхнул штаны, и ответил:
– Больше не узнаю, – и вышел из зала.
– Мда-а, – протянул Маркус, когда Заверган выключил экран, – Это же полемика чистой воды. И ты из-за этого обиделся?
– Я опубликовал свою статью, написал там о принципе бессмертия. И что получил? А, это не важно, глупо было ожидать, что им разрешено думать. Нейросеть запретила. Так что буду теперь сидеть здесь, и выпивать, пока не сдохну. Не вижу я больше смысла. Ни жить, ни работать, ни улучшать и собирать свои улучшения… ой, не улучшения… приборы, детекторы, модификаторы движения…
– Так-так, подожди, не ты ли говорил, что смысл есть, даже когда его нет? Ну критика, причем даже не объективная, ну не приняли твои работы, что же теперь, напиваться из-за этого?
– А зачем жить, если не можешь добиться того, чего хочешь? Переступать мораль ради своей цели, ради удовольствия? Дом строят люди, кто-то создает чертеж, кто-то добывает материал и обрабатывает его, кто-то уже работает с готовым материалом и строит по чертежу… Очень много схем, положений. А в одиночку на постройку одного такого дома у меня уйдет не год, а лет десять. Невозможно строить что-либо без взаимодействия с обществом, без приобретений общественной валюты.
– Но неужели ты из-за каких-то прошедших Реабилитацию и наглотавшихся пилюль ведущих, бросишь всё свое дело?
– Проблема в желаниях, – ответил Заверган, прихлебывая из горла виски, после чего он достал портсигар, и раскурил папиросу.
– Это ещё как?
– А так. Ты помнишь, в детстве, когда мы познакомились?
– Да, помню…
– Чтец читал Фридриха Ницше, кажется, называлась книга «Так говорил Заратустра». Почему кажется? Потому что несмотря на мою библиотеку, в руки она мне так и не попала. Не печатают. Не продают. Нет её в обширном доступе.
– Ну так, он писал о сверх-человеке…
– И зачем мне нужно быть сверх-человеком, если я и человеком то быть не могу? Запреты, запреты, условия, и ещё раз условия. Множество условий, которые никем толком не объясняются! И более того, критикуют. Если ты способен критиковать, то будь способен давать альтернативу. Человек такой глупый, такой простой, такой хрупкий, и много того, что до сих пор непонятно, много всякого шлака, много всякой пищи. Но бестолку. Казалось бы, есть убеждения, есть принципы… Но человек наивен, как ребенок. Стоит кому-нибудь убедительно что-то говорить, и прикладывать несуществующие факты, как ему массово поверят. Человек внушаем. Сегодня веришь в одно, а завтра совсем в другое.
Заверган поднялся с кресла, и, покачиваясь, подошел к патефону, поставил пластинку, и заиграл альбом «Группа крови» группы Кино в исполнении Виктора Цоя. Зазвучала песня Спокойная ночь, и Заверган, тупо посмотрев на свои ноги, немного покачиваясь взад-вперед, продолжил:
– Чрезмерные знания попросту убивают. Эти рынки чувств и ощущений, где покупаешь качества, тот факт, что приходится работать. Какое тут соблазнение? Какого архаизма? Почему я должен работать, я что, робот? Почему я должен платить за естественные потребности? Я понимаю, цивилизация, когда она была на заре человечества. Но что мы имеем сейчас?
– А что мы имеем?
– А имеем мы, Маркус, всё; и в тоже время – ничего. Отставим в сторону пищевые заводы, и технологии. Вот о чем скажу: взгляды, общественные нормы меняются со временем. И более того, осуждаются, высмеиваются. Это не практично. Массы не способны были понять тогда всего этого смысла, и более того, не способны сделать этого сейчас. Пока я буду думать о космосе, они будут думать, как заработать на хлеб и рассчитывать время на свои действия, планировать каждое свое телодвижение, каждую свою мысль, если она способна промелькнуть, лишь бы продать себя подороже. И нет, они никогда не думают о космосе. Если бы они имели продовольственный склад с запасами на триста лет, то думали бы после каждого съеденного куска сегодня, о тех кусках, которые они съедят завтра. Продают свои чувства, и получают гроши, есть даже благотворительные фонды, куда сдают свои чувства и качества… Вот тебе стишок собственного сочинения:
«Как рынок чувств многообразен:
Достоинств, качеств – на весах! -
Для тех, кто пуст и безобразен,
Не видят веса и в словах.
Купи рубашку-обольщение,
И всех в округе обольсти!
Купи себе ботинки-мщения,
И всем в округе отомсти.
А вот браслет-любовь в продаже,
За безвозмездие продают.
Дешев обмен. В подарок стражи:
Разубеждения убьют.
Ну как вам рынок, всё понраву?
Здесь купишь всё: мораль, обман,
И лесть, и правду, и отраву,
Здесь вам огромный выбор дан.
Куда пошли, вы? Подождите!
Ужель, хотите быть пусты?
А, понимаю – вы молчите,
Вы одиночеством полны.
Тогда я с вами попрощаюсь,
А тем, кто полон пустотой…
Ммм… Вот вы! Да, к вам я обращаюсь.
Какой-то взгляд у вас пустой».
– Это ты сочинил про рынки чувств?
– Да, про них, о них, и про себя.
– Ну, нет ничего удивительного в том, что твоё эссе восприняли остро. Они же не покупают мысли, а те, что продуцируют добываются огромными усилиями…
– Критиковали как раз интроспекторы.
– Тогда я вообще ничего не понимаю… Ну ладно, критикуют, почему ты не хочешь продолжать делать то, что начал для себя?
– Действительно – почему? Ведь для кого я всё это писал? Для их удовлетворительного приёма? А мне что-то мешает… Какое-то чувство… Знаешь, похоже на то, когда теряешь человека, ставшего тебе близким… Как будто теперь хочется доказать себе, что я ничего не стою.
– Каждый человек имеет в себе заданную пользу.
Заверган ничего не ответил. Он устал отвечать. Он молча смотрел на полки с книгами, на подоконник с цветами, на картины, на красивую люстру или на узоры на ковре, и молчал. Маркус тоже молчал. Затем, Заверган поднялся с кресла, и объявил, что он хочет спать. Они попрощались, Маркус ушел домой, а Заверган зашел на кухню и выпил таблетку «отрезвина».
Глава 10
Заверган спустился в слабоосвещенное помещение тюремных камер. Там не было железных решеток, свободу перемещения никто не запрещал, однако свободу мышления с каждым днём ограничивали, контролировали, и Нейросеть всячески пыталась создать новые данные для ограничения мышления интроспекторов. В одной из комнат он встретил Учителя, и замер, изучая его взглядом хищной птицы, серьезным, мужественным, лицо его в тени, взгляд, усы, всё выдавало его охотничью натуру. Учитель обратил на него внимания и отшатнулся, не понимания кто на него смотрит. Впрочем, это был всего лишь эффект неожиданности, ибо через несколько мгновений он обрёл прежнее выражение лица – заинтересованное, умиротворённое.
– Учитель, – сказал Заверган. Это был не вопрос, и тот прекрасно уловил эту интонацию.
– Знакомое лицо, – сказал он, – Ммм… Заверган? Да, Заверган! Знаю тебя!
– Знаю тебя.