Белла Ахмадулина – Стихотворения (страница 53)

объятьям — с марта днём двадцать седьмым. Отпразднуем, погода и погода, наш тайный праздник, круглое число. Замкнулся круг игры и хоровода: дождливо-снежно, холодно-тепло. Внутри, не смея ничего нарушить, кружусь с прозрачным циркулем в руке и белую пространную окружность стесняю чёрным лесом вдалеке. Двадцать седьмой, февральский, несравненный, посол души в заоблачных краях, герой стихов и сирота вселенной, вернись ко мне на ангельских крылах. Благодарю тебя за все поблажки. Просила я: не отнимай зимы! — теплыни и сиянья неполадки ты взял с собою и убрал с земли. И всё, что дале делала природа, вступив в открытый заговор со мной, — не пропустив ни одного восхода, воспела я под разною луной. Твой нынешний ровесник и соперник был мглист и долог, словно времена, не современен марту и сиренев, в куртины мрака спрятан от меня. Я шла за ним! Но — чем быстрей аллея петляла в гору, пятясь от Оки, тем боязливей кружево белело, тем дальше убегали башмачки. День уходил, не оставляя знака, — то, может быть, в слезах и впопыхах, Ладыжина прекрасная хозяйка свой навещала разорённый парк. Закат исполнен женственной печали. День медленно скрывается во мгле — пять лепестков забытой им перчатки сиренью увядают на столе. Опять идёт четвертый час другого числа, а я — не вышла из вчера. За днями еженощная догонка: стихи — тесна всех дней величина. Сова? Нет! Это вышла из оврага большая сырость и вошла в окно, согрелась — и отправился обратно невнятно-белый неизвестно кто. Два дня моих, два избранных любимца, останьтесь! Нам — расстаться не дано. Пусть наша сумма бредит и клубится: ночь, солнце, дождь и снег — нам всё равно. Трепещет соглядатай-недознайка! Здесь странная компания сидит: Ладыжина прекрасная хозяйка, я, ночь и вы, два дня двадцать седьмых. Как много нас! — а нам ещё не вдосталь. Новь жалует в странноприимный дом. И то, во что мне утро обойдётся, — я претерплю. И опишу — потом.

Возвращение в Тарусу

Пред Окой преклонённость земли и к Тарусе томительный подступ. Медлил в этой глубокой пыли стольких странников горестный посох. Нынче май, и растёт желтизна из открытой земли и расщелин. Грустным знаньем душа стеснена: