Белинда Танг – Карта утрат (страница 4)

“Одиночкой”. Странно, что она выбрала именно это слово. Сама идея одиночества предполагает потребность в других людях, а для отца такие сложные чувства были несвойственны. Он играл с Дядюшкой в карты и выпивал, потому что эти занятия доставляли ему удовольствие. Если он и здоровался на улице с соседями, то лишь потому, что в деревне так принято.

– Па не из тех, кого называют одиночкой.

– Люди меняются, – Дядюшка пожал плечами, – посмотри на меня. Сколько лет жизни я потратил впустую! Пил, в карты играл! Я мог бы прожить совсем другую жизнь. А вот ты, – он наставил палец на Итяня, – ты всегда знал, чего хочешь от жизни. Твой отец в тебе ошибался. Сейчас мы все это видим.

Итянь было запротестовал.

– И такой скромник. Рядом с тобой, Тан Итянь, нам всем стыдно.

Итянь заметил, как мать гордо выпрямилась.

– У твоей матери была одна догадка, – сказал Дядюшка, – верно ведь?

– Ох, даже и не знаю… – Она покачала головой и уткнула взгляд в колени.

– Ма, у тебя и правда какие-то соображения есть? Ты вроде сказала, что нет.

Мать, словно школьница, вжалась от смущения в стенку и забормотала:

– Да не знаю даже. Но я тут подумала, что если твой отец и жил где-то кроме нашей деревни, то это в армейских казармах. И он столько рассказывал про тогдашнее свое житье-бытье. Может, ему захотелось на старости лет еще раз на казармы те глянуть. Посмотреть, не изменилось ли там все.

– Он в последнее время говорил о том, что собирается туда?

– Что собирается – нет, а вот старые свои байки рассказывал. Он то и дело их вспоминал.

– Я слыхал, там все уже упразднили, – сказал Дядюшка.

– И я такое слыхала, да, но здания-то остались. Возможно, ему просто захотелось на них взглянуть.

Предположение матери рисовало образ куда более сентиментальный, чем тот человек, которого помнил Итянь. Однако других версий у них все равно не имелось, к тому же, если они начнут разрабатывать эту, появится ощущение полезности – все лучше, чем беспомощно сидеть дома.

– Ладно, – согласился Итянь, – сначала съездим в полицию, а после и про казармы подумаем.

– В полицию? – изумился Дядюшка.

– Он думает, в полиции ему помогут.

Дядюшка расхохотался и шлепнул себя по ляжкам. “Да что они вообще понимают? – подумал Итянь. – Мать даже читать не умеет, Дядюшка – деревенский пьянчужка, что бы он там ни говорил”. Мысль о том, что он примется рыскать по провинции в одиночку, без поддержки государственных служб, пугала Итяня. Отправиться в путешествие не пойми куда, не оставив предварительно заявления, – нет, такое у него в голове не укладывалось.

– Ладненько, пора нам пообедать, – сказала мать.

Она предложила Дядюшке поесть с ними, но тот покачал головой:

– Тетушка у меня тоже обед стряпает. – Он повернулся к Итяню: – Зайди к ней повидаться, пока ты здесь. Если время будет.

– Да, ты ведь давно ее не видел. Мы завтра придем, – сказала мать.

– Не уверен, что получится. Нам же надо Па искать…

Лицо у Дядюшки оскорбленно скривилось, и Итянь осекся.

– Ну да, ясное дело. Ты сейчас человек занятой, – сказал Дядюшка.

Когда Дядюшка вышел за дверь и уже точно не мог услышать, мать резко сказала:

– Ты чего грубишь? Это тебя в Америке научили так с людьми разговаривать?

Итянь забыл, насколько в этом мире пекутся о хороших манерах, жертвуя срочностью и логикой в угоду этикету. Даже если он действительно тревожится об отце, говорить об этом вслух не следует. Правильно было бы принять приглашение и не приходить – подобное более приемлемо. В Америке, он не сомневался, в такие моменты и речи не идет о вежливости. Впрочем, его отец тоже без зазрения совести выпроводил бы гостя, будь у него дела поважнее. Отец имел привычку говорить начистоту и ставить собственные желания превыше всего. По ночам, порядком нагрузившись, он просто вставал из-за стола и, не обращая внимания на гостей, валился в постель. Порой он даже тапки забывал скинуть, и они повисали на кончиках пальцев. Матери Итяня приходилось прощаться с гостями и сглаживать ситуацию, отчего позже по деревне поползли слухи на ее счет.

– Прости, Ма. Просто я не знаю, как долго смогу здесь пробыть.

Итянь подошел к матери, которая мыла в раковине чашки, и собрался взять ее ладонь. Так он обычно успокаивал Мали. Однако его тело тут же налилось тяжестью, пропиталось волнением – он вспомнил про местные традиции, ведь согласно им следует держаться на расстоянии от других людей. Никаких прикосновений тут не практикуют.

– Не знаешь, надолго ли приехал? Это почему?

– Я говорил с деканом факультета… – Итянь умолк.

Она все равно не поймет, если он пустится растолковывать, почему ему надо вернуться на работу и что такое ограниченный отпуск. Декану он солгал, сказав, что его отец серьезно заболел. На это декан, пожилой уже человек, за много лет не написавший ни единой стоящей научной работы, заверил его, что возвратиться он может, когда сам посчитает нужным.

Мать закрутила кран и спросила:

– Мали как, здорова?

Ма старалась говорить непринужденно, но Итянь чувствовал, что все это время ей не терпелось задать этот вопрос. Каждый раз, когда он звонил ей, она повторяла одно и то же. Он знал, о чем она спросила бы, будь у них более доверительные отношения. Почему Мали до сих пор не подарила ей внуков? Иногда он слышал, как американцы, его ровесники, шутят – мол, их родители ждут не дождутся внуков. Он сочувствовал им, хотя, судя по рассказам, этим родителям далеко до его матери, для нее это желание было по-настоящему глубоким, самым главным в жизни. Когда его родители прожили в браке столько лет, сколько сейчас – они с Мали, и сам Итянь, и его брат уже готовились в школу пойти. В те времена деторождение представляло загадочную, но естественную часть жизни, а не тот непонятный и сложный процесс, каким оно кажется сейчас.

– Мы подождем, пока толком не обоснуемся тут, – отвечал он матери, когда они с Мали только переехали.

Подсчитывая, сколько денег у них оставалось после расходов на квартиру, еду и аренду машины, он не представлял, как втиснуть в бюджет еще какие-то траты.

– Скоро займемся, – отвечал он матери потом, словно ребенок, отчитывающийся о домашнем задании.

Первые неудачи он списывал на невезение, но сейчас, спустя еще два года, их с Мали сомнения пустили глубокие корни. Очередное медицинское направление в клинику планирования семьи висело на холодильнике больше месяца, но они им так и не воспользовались.

Итянь делал вид, будто не замечает материнских намеков. Он знал, что пока он сам на откровенность не идет, мать ни за что не скажет, что ей хочется внуков. Он отвечал лишь, что у Мали все хорошо. Эта привычка уклоняться, имевшаяся у каждого из них, укоренилась так прочно, что едва ли не превратилась в инстинкт: все старались не говорить о темах неприятных и тревожных. Даже с Мали они избегали обсуждать визиты к врачу. В последний раз, когда у них почти затеплилась надежда, – это было больше года назад – Итянь вернулся однажды вечером домой и обнаружил Мали в ванной, она сидела на опущенной крышке унитаза и плакала, потому что у нее начались месячные. Он и не помнил, чтобы прежде она плакала. Выглядела Мали пристыженной. Сперва она спрятала лицо в ладонях, а после вытолкала Итяня из ванной и закрылась внутри, так что пришлось разговаривать с ней через дверь.

– Ничего страшного. Для меня ребенок – это неважно, – бормотал он, глядя на равнодушную дверь.

Итянь не лгал, он ведь и направление в клинику получил не из желания завести ребенка, а по инерции, полагая, что ребенок – признак того, что жизнь движется вперед.

– Зато для меня важно. – Мали распахнула дверь, и он увидел, что лицо ее искажено гневом. – Как ты не понимаешь?!

– Посмотри на меня, – проговорила мать, – когда-то не было в поле женщины сильней меня, – она протянула ему руку, – но в последние годы я сделалась такой неуклюжей. Несколько недель назад резала сухую траву на растопку, и рука вдруг сорвалась. Ты только представь! Прежде я бы такой ошибки ни за что не допустила.

Эту историю про то, как рука у нее сорвалась и она порезалась, Ма еженедельно повторяла по телефону. Она подняла руку, показав Итяню белый неровный шрам рядом с глубокой линией жизни. Итяня поразило, какая у Ма грубая кожа. Его собственные мозоли давно сошли, и ладони у него были мягкие и беззащитные.

– Поэтому мне повезло, что у меня есть сын, который деньги присылает. Иначе кто бы позаботился обо мне, старухе? Подумай о своем будущем. Вот поэтому дети – это очень важно. – Мать вздохнула. – Хотя жизнь у нас была тяжелая, Небеса оставили нам тебя.

Даже не глядя на мать, Итянь знал, что она смотрит на стену над платяным шкафом, где висели два черно-белых портрета – дедушкин и брата. Подле фотографий курились яблочные и мандариновые благовония. К таким вещам мать относилась ответственно. Религиозной она себя не считала, но полагала, что лучше уважить всех покровителей жизни и удачи.

На снимке лицо у брата было еще по-детски припухлым. Впоследствии на смену этой припухлости придет волевой подбородок, благодаря которому брата будут считать привлекательным. К моменту смерти лицо его уже огрубело, еще пару лет – и он превратился бы в мужчину, увидеть которого им так и не довелось. Дедушкин портрет рядом с фотографией Ишоу был старым и выцветшим. Итяню казалось, будто неровные, свисающие до подбородка усы и ясный, вдумчивый взгляд свидетельствуют об учености. Мужчина на фотографии, пускай даже и выцветшей, словно готов был того и гляди открыть рот и прочесть подробную лекцию об истории империи. Эти два портрета, висевшие рядом, представляли странное зрелище, в настоящей жизни ни разу не состоявшееся. Брат и дедушка почти не разговаривали друг с дружкой, не из-за разногласий, просто жизненные пути их пролегали по-разному, да и представления о мире не совпадали. Дедушкиным любимчиком был Итянь.