Беатрикс Маннель – Затерянный остров (страница 54)

Через окно она заглянула внутрь. Пол был покрыт деревянным настилом, стены сделаны из продуваемых ветром циновок, которые изготавливают из высохших листьев пальмы равенала. Крыша в этой естественной среде казалась каким-то больным инородным телом, потому что она была сделана не из листьев пальмы, а из ржавой листовой стали, в которой уже виднелись дыры.

— Что здесь произошло? — спросила она у Нориа, которая начала на удивление оживленный разговор со старостой деревни.

— Староста сказала, что этой женщины здесь нет уже двадцать четыре года, и время все разрушило. Она спросила: так ли это происходит у них на родине?

Паула покачала головой. Ракотовао была права: это сумасшествие с ее стороны — надеяться, что спустя двадцать четыре года она найдет здесь сокровище Матильды. Но она все еще не ответила на вопрос.

Двадцать четыре года… Женщина выглядела раза в два старше.

— Уважаемая госпожа Ракотовао знала мою бабушку, может, она скажет мне, что произошло тогда, двадцать четыре года назад?

Нориа перевела вопрос Паулы и последовавший убедительный ответ старосты, сопровождавшийся энергичными кивками.

— Госпожа Ракотовао говорит, что эта женщина была сумасшедшей.

— Моя бабушка отнюдь не была сумасшедшей!

Староста, тощая старуха, закутанная в две бело-красные, уже изрядно изношенные ламбы, но при этом излучающая достоинство большее, чем Мортен и Вильнев вместе взятые, начала говорить значительно громче, оставаясь все же спокойной и невозмутимой.

— Mahery tsy maody tsymba ela velona, — повторяла она раз за разом.

Нориа перевела это и объяснила, что речь идет о малагасийской поговорке.

— Тот, кто обладает только силой, но не ведает осторожности, не проживет долго. Она говорит, что эта женщина была сумасшедшей, потому что она не ушла, когда было нужно. Сторонники королевы Ранавалуны I не хотели видеть христиан в этой местности. Христиане принесли холеру и проказу, и предки деревни требовали жертву.

— Ракотовао присутствовала при этом? — спросила Паула.

Нориа не перевела вопрос.

— Она была там? Что тогда произошло? — повторила Паула, ей хотелось потрясти их обеих.

Она тихо вздохнула, погладила Нирину по голове и напомнила себе: «Мора-мора. Терпение». Нужно попробовать иначе.

— Она хотя бы может мне сказать, где покоится прах моей бабушки?

Лицо Нориа исказилось, затем она сжалилась и задала вопрос старосте деревни, которая снова промолчала. Через несколько минут Нориа попыталась еще раз, теперь более настойчиво.

Наконец госпожа Ракотовао указала на открытое море.

— Что это значит?

— Ваша бабушка утонула.

Нориа смотрела ей прямо в глаза, что она делала крайне редко, и Паула была уверена, что она врет.

— Как это — утонула?

Паула посмотрела на прибой. Бабушка ходила туда купаться?

Нориа и староста деревни долго переглядывались. Никто ничего не говорил. Затем Ракотовао тяжело вздохнула и кивнула Нориа.

— Ее и еще троих христиан вынудили прыгнуть на утесы.

Нориа постаралась произнести это так, будто это абсолютно нормальное явление, но у нее не совсем получилось.

Паула отказывалась это понимать. Поэтому, глядя на плоский берег, она переспросила:

— Утесы? Какие утесы?

В ее голове поднялся ураган вопросов. Значит, ее бабушка ошиблась, оставаться было опасно — священник был прав. Ей во что бы то ни стало нужно узнать как можно больше. Что именно произошло, ее бабушка страдала?

Теперь староста без устали убеждала в чем-то Нориа, будто плотину прорвало.

Паула ждала, хотя уже теряла контроль над собой.

— У берега всегда есть высокие подводные скалы, она покажет вам, где это случилось.

Нориа и Ракотовао пошли вперед, дорога проходила мимо перечных и грейпфрутовых деревьев, на которые Паула смотрела с тоской, так как ее нос не улавливал ничего, к сожалению, абсолютно ничего из этого прекрасного аромата. Пока она шла за громко спорящими женщинами, у Паулы появилось странное чувство. Мортен остался в деревне, чтобы присмотреть там подходящее место для миссионерской станции, а Вильнев пошел с ним, потому что он лучше говорил по-французски, чем Мортен. Что-то здесь было не так, она это чувствовала, но не могла сказать, что именно. Теперь ей хотелось, чтобы ее попутчики были с ней. Она крепче прижала к себе Нирину. Или она постепенно становится немного странной? Новая королева была христианкой, никто сегодня не станет гнать иностранцев на утесы.

Что чувствовала тогда ее бабушка, когда взбиралась на эти скалы? Пауле было сложно представить Матильду в страхе, но она, должно быть, боялась — даже она. А как об этом узнал Эдмонд, он вообще об этом узнал? Что произошло после того, как он вышел из тюрьмы? Ей не приходил в голову этот вопрос, когда она читала письмо. Она все время думала только о своей бабушке. Что же с ним случилось? В 1856 году он был еще молодым парнем. И вдруг в голове пронеслась новая мысль: а может, он еще жив!

Ракотовао повернула налево, где очень узкая тропинка вела вверх по горе между кокосовыми пальмами, банановыми кустами и грейпфрутовыми деревьями, что на фоне сине-зеленого неба наконец-то выглядело так привлекательно, как Паула себе и представляла тропический лес.

Тропинка становилась все более крутой, они все задыхались, и с каждым шагом ребенок казался все тяжелее. Растения редели, все больше и больше проявлялась голая красноватая скала. Кроме шума волн, Паула слышала оглушительный грохот, и скала все время дрожала под ногами. Солнце так ярко светило на голубом безоблачном небе, что окружающие предметы казались Пауле вырезанными из бумаги, бестелесными.

Староста остановилась, переводя дух, у всех по лицу струился пот.

Последний отрезок пути был совершенно голым, только изредка Паула видела молочай, который сквозь расщелины в скале тянулся к солнцу.

Ничто не указывало на то, что здесь людей вели к смерти.

Они добрались до того места. Ракотовао подошла очень близко к обрыву и кивнула Пауле и Нориа, чтобы они тоже подошли сюда. Нориа побледнела и не пошевелилась, Паула преодолела неприятное ощущение и приблизилась к ней, посмотрела через голову Нирины вниз. Утес, на котором они стояли, представлял собой навес. Под ним лежала гора, выпотрошенная морем, и Паула представляла себе, как этот утес скоро обрушится в воду. Ей было сложно оценить высоту: может, триста, четыреста метров. Внизу над армией каменных глыб бушевал Индийский океан и забивал воду в полую гору. Непроизвольно она втянула носом воздух в надежде почувствовать запах водорослей и соли, но напрасно.

— Здесь? Значит, ее останки покоятся там, внизу?

Староста кивнула и улыбнулась, что Пауле показалось совершенно неуместным. Эта женщина вызывала у нее тревогу.

— Но почему? Насколько я знаю, моя бабушка никому ничего плохого не сделала.

Нориа отвела Паулу от края и начала переводить:

— Тогда было тяжелое время. В деревне разразилась холера, и дадарабе обвинил в этом Матильду. В ту ночь вся деревня пригнала сюда Матильду и двоих священников, которые направлялись в миссионерскую станцию. — Нориа сделала небольшую паузу. — И здесь их заставили прыгнуть в море.

Нориа еще что-то спросила у старосты, затем перевела ответ:

— Госпожа Ракотовао говорит, что ей очень жаль, сегодня ее переполняет стыд, что ее почтенный отец совершил такой поступок.

— Так она тоже при этом присутствовала?

Нориа кивнула.

— А почему ее отец это сделал?

— Он был дадарабе, и после долгой беседы с предками убедил деревню в том, что это единственный способ успокоить их.

— А что она думает сегодня по этому поводу?

— Этот вопрос я не могу перевести, Ракотовао никогда не станет критиковать своего покойного отца.

Паула тяжело вздохнула. Предки действительно полезны, на них можно переложить всю ответственность.

— Тогда спроси ее, пожалуйста, что сделала моя бабушка. Она что-нибудь сказала?

Нориа снова повернулась к Ракотовао, они говорили так тихо, что Паула ничего не могла разобрать. Когда Нориа к ней повернулась, у нее на глазах были слезы. Паула никогда не видела Нориа такой растроганной, даже после смерти Ласло. Что же здесь произошло?

— Тогда никто здесь не говорил на языке Матильды, но тот вечер так врезался в память Ракотовао, что она помнит три слова. Ваниль, потому что это слово она знает. Кукушка, потому что это красиво звучит и похоже на тсакитсаки. Последним словом вашей бабушки было… — Нориа сделала глубокий вдох и теперь говорила еле слышно: — Уже во время падения ваша бабушка прокричала имя — Эдмонд.

Нориа развернулась и пошла от голой скалы к лесу.

Паула и староста удивленно посмотрели на нее и молча последовали за ней.

Эдмонд. До самого конца он был у нее на уме. Не Флоренс, не Бог. В этот прекрасный солнечный день сложно было себе представить, что чувствовала тогда ее бабушка, в ту ночь в августе более двадцати лет назад, когда ее гнала вся деревня. Что она ощущала во время полета вплоть до безжалостного удара о воду? Паула сглотнула, она надеялась, что бабушка умерла сразу.

Она чувствовала некую скорбь, которую до этого момента еще не испытывала. До настоящего момента ее Матильда была просто интересным персонажем семейной истории, иконой в борьбе с матерью и мужем. Одно дело — бродить по ее ароматным тропам, а другое — находиться здесь, видеть ее обвалившийся дом и узнать, какой ужасной смертью она умерла. Еще при чтении писем бабушка из иконы превратилась в человека, а сейчас Паулу переполняла скорбь, что ее никогда не оплакивали. Вдруг ее замысел показался Пауле таким бессмысленным. План Матильды создать парфюм, который будет восхищать людей и принесет Эдмонду славу — ради чего? Никого это на сегодняшний день не интересовало, кроме нее. Может, ей стоило оставить мертвых в покое и наконец начать собственную жизнь, прежде чем она сама окажется мертвой в земле?