Она посмотрела на кучу еще раз и тяжело вздохнула: она не могла оставить вещи Ласло. Паула взяла альбом, чтобы положить его обратно, но переплет крепко приклеился к ее липким рукам и вдруг открылся. Оттуда выпало сложенное письмо, адресованное монсеньору Эдмонду Альбиусу. Это письмо тоже что-то задело в ней, имя напомнило ей имя ее мужа, Эдуарда фон Вагенбаха, которое она хотела забыть. Но, несмотря на это, она решила прочитать письмо, однако не сейчас, а тогда, когда она окажется вместе со всеми в безопасности. Она взяла письмо кончиками пальцев, чтобы оно не приклеилось к рукам, и положила к вещам, которые собиралась отправить в Венгрию. Она упаковала вещи, свои и Ласло, в большой узел, туда же положила еще и тяжелый джекфрут, потому что им больше нечего было есть.
Паула опять взяла Йо на руки.
— Сейчас мы пойдем к Ласло и попрощаемся, — сказала она, чтобы набраться смелости, потому что боялась того, что с его телом могли сделать насекомые и птицы. Но она должна была это сделать. Так надо.
Она не знала, хотел ли Ласло, чтобы она прочитала для него молитву. Но его последним словом было «любите». Возможно он хотел сказать что-то другое, что-то вроде «Иисус любит детей» или «Господь любит тебя».
Когда она шла к джекфруту, солнце стояло уже высоко и наполняло лес своим приглушенным светом.
Чем ближе она подходила к дереву, тем больше колебалась. Ей хотелось запомнить Ласло таким, каким она видела его в последний раз. И что она могла сказать — что? Стихотворение. Да! Любимое стихотворение Йоханнеса Карла. Ей вспомнились только две строчки из произведения Августа фон Платена, но они показались ей очень уместными.
Кто взглянул на красоту однажды,
Предан смерти тайно и всецело…[8]
Она прошла еще немного вперед, отодвинула последние лианы и в растерянности остановилась.
Что это было? Она сделала еще несколько шагов, чтобы лучше рассмотреть то, что она увидела, — прекрасное и странное одновременно, это было так волшебно. Она подошла еще чуть ближе, затаив дыхание.
Тело Ласло лежало под позолоченным покрывалом, которое светилось в лучах солнца. Пауки, которые его убили, всю ночь занимались тем, что плели для него золотую сеть.
24 Письмо Матильды
Моя дорогая Флоренс!
Боюсь, что мне нужно писать быстрее, потому что я должна передать это письмо надежному человеку, который позаботится о том, чтобы ты получила мое наследство.
Когда я сегодня ночью хотела сходить в туалет во дворе, я снова споткнулась о новый маленький тотем, и я знаю, что кто-то был тут, хотя я слышала всего лишь шепот.
Но сейчас вернемся к тому, почему Бомон ненавидел Эдмонда.
Я тебе уже говорила, что ваниль Бомона долгое время не приносила плодов. И именно Эдмонд понял, в чем дело и как это исправить. В то время моему любимому Эдмонду было всего четырнадцать, и он был рабом Бомона — в начале 40-х годов. И если ты думаешь, что это так просто — добиться того, чтобы ваниль давала плоды, я должна тебя разочаровать. Всеми деньгами, которые Бомон зарабатывал на ванили, он обязан Эдмонду. А это много денег, больше, чем он выручал от продажи тростникового сахара и ананасов. Рынок тростникового сахара очень упал, с тех пор как в Европе механизировали обработку сахарной свеклы. Бомону понадобился новый источник дохода, и его предоставил ему именно Эдмонд.
До Наполеона I остров Реюньон назывался остров Бурбон, и поэтому Бомон придумал хитрый ход: он назвал свою ваниль — то есть ваниль Эдмонда — ванилью Бурбон и продавал ее по всей Европе под этим названием. Ее фантастический вкус сделал ее лучшей ванилью в мире. Да, она была вкуснее, чем даже ваниль из Южной Америки, родины этого растения. Спрос на нее все больше повышался.
И своим богатством этот убогий плантатор был обязан Эдмонду Альбиусу. Даже древние греки и римляне давали своим рабам свободу за подобного рода заслуги. Но Бомон освободил его только после того, как французы принудили к этому своих плантаторов. И ты знаешь, что он тогда предложил Эдмонду? Место слуги. Разве это не безумная щедрость с его стороны? Когда Эдмонд дошел в своем рассказе до этого момента, у меня на глазах выступили слезы ярости. Так подло поступить с моим любимым мужчиной!
Эдмонд отказался от этого великодушного предложения, потому что любил ваниль. Свою ваниль. И я его понимаю, потому что ваниль — королева среди всех ароматических растений, которые мне известны.
Тебе, наверное, хочется узнать, что Эдмонд сделал, чтобы ваниль начала давать урожай, и если я тебе скажу, что это удивительно просто, то это, наверное, уменьшит его заслуги в твоих глазах. Но я так не считаю, потому что никому в голову не пришла эта идея. Изобретение колеса тоже кажется нам сегодня логичным и неизбежным, но пока колесо не появилось, о нем и речи не было.
Так что, вкратце, Эдмонд прокалывал плеву цветка маленькой иголкой кактуса. Плева находится между пыльником тычинки и рыльцем пестика. После этого он прижимал друг к другу тычинку и пестик и таким образом оплодотворял их. Кроме того, он выяснил, что наилучшее время для опыления ванили — между шестью часами утра и двенадцатью часами дня. Так он с тех пор и делал. Каждый цветок нужно опылять руками, как и зеленые стручки нужно собирать руками. Затем их следует варить ровно три минуты при температуре шестьдесят градусов, после чего их достают из кипящей воды и оборачивают в полотенца, чтобы происходил процесс ферментации. Именно тогда появляется этот изысканный аромат и вкус. Каждый день стручки снова разворачивают и раскладывают на солнце — все время глядя на небо, так как в любую минуту может пойти ливень. Через пару часов их снова заворачивают в полотенца, чтобы они дозревали, и так продолжается три месяца день за днем. Сбор урожая начинается в конце июля — начале августа, то есть зимой, в сезон проливных дождей. Эдмонд любил всю эту работу, любил смотреть, как толстый зеленый стручок превращается в тоненькое черно-коричневое лакомство. Именно по этой причине он не хотел работать в доме: он хотя и был рабом, но никогда не был слугой.
Теперь, после того как я узнала, что этот богатый плантатор даже не подумал выплатить Эдмонду хотя бы крошечную часть состояния, чтобы тот мог жить самостоятельно, я поняла, почему Бомон так его ненавидел, и мне стало ясно, что он попытается отделаться от него как можно быстрее.
Я желаю, чтобы твоего мужчину никогда не постигла такая участь.
Во всяком случае, я была возмущена тем, что этот замечательный человек, которого я так любила за его нежность, позволял себя так использовать. Я должна была что-то сделать.
С этой целью я откровенно поговорила с Эдмондом, и опять-таки я не хотела причинить тебе вред, моя дорогая Флоренс, поэтому отправила тебя в Европу. Ты была мне за это признательна, потому что смогла поехать с Мари, Жозефиной и их гувернанткой. Они должны были пройти там последний этап обучения и, прежде всего, найти себе мужей, о которых в колонии и мечтать не приходилось.
Я отдала практически все мои деньги за то, чтобы они взяли тебя с собой и привезли к твоим бабушке и дедушке в Страсбург. И, как мне сообщили, ты благополучно туда добралась. Несмотря на это, меня мучила совесть, потому что я знала: эти глупые создания — не лучшая компания для тебя, но в то время моя страсть взяла верх над материнским чувством. Я тогда даже подумать не могла, какую беду на всех нас навлекла.
25 Мирра
Эта известная еще в древние времена натуральная смола представляет собой высохший на воздухе сок бальзамодендрона мирры, кустарника, растущего на побережье Красного моря в Африке вплоть до побережья Сомали.
Паула подошла ближе к этому тончайшему плетеному золотому чуду и не могла отвести взгляд. Это казалось таким красивым, что можно было даже забыть, на чьей совести смерть Ласло. Она сожалела, что родственники Ласло и ее попутчики этого не увидят, потому что никто ведь в это не поверит.
Она прижала к себе Йо, встала на колени, произнесла стихотворение, которое казалось ей более уместным, чем молитва, и пообещала Ласло, что она сделает все, чтобы его не забыли. Затем она сорвала несколько коричнево-красных орхидей и положила их у ног, окутанных золотой вуалью.
— Теперь мы можем идти, — сказала она Йо, сделала глубокий вдох и пошла, стараясь выйти на жасминовый след.
Она прошла мимо высохшей болотистой лужи, глядя на которую можно было без труда определить, где лежал он, а где она. Она остановилась и растерялась. Еще вчера они спорили и смеялись, а теперь не осталось ничего, кроме отпечатка в луже. «Мне следовало его поцеловать, — пронеслось у нее в голове, — почему я этого не сделала?» Ни смерть Ласло, ни вид его мертвого тела не вызвали у нее слез, но, глядя на эту лужу, она потеряла самообладание. Однако она знала, что если начнет горевать, то умрет здесь вместе с Йо. Ей нужно идти дальше, шаг за шагом.
Ей было тяжело нести вещи и фрукты, ремни врезались в кожу. Ее обувь все еще была мокрой, ноги отекли, из-за чего на пятках и пальцах при каждом последующем движении натирались мозоли. К сожалению, обувь Ласло ей не подходила по размеру, иначе она могла бы надеть ее.
Чем выше поднималось солнце и чем сильнее становилась влажная жара, тем больше ее мучила жажда, и только после того, как она напрасно открыла две фляги, она вспомнила, что накануне вечером не позаботилась о том, чтобы достать чистую воду.
