Беатрикс Маннель – Дом темных загадок (страница 30)

Сначала ищут там, где человек потерялся. Я хромаю наверх, в девичью спальню.

Чем выше я поднимаюсь, тем больший страх меня охватывает. Я боюсь громко звать остальных, словно мои крики разбудят чудовище. А уж оно позаботится, чтобы никто отсюда не выбрался.

Наша спальня пуста, я это вижу сразу, но на моей кровати что-то лежит. Я подхожу ближе и узнаю четки — ожерелье, которое Софии подарил Себастиан. Может, она его оставила здесь в подарок или это послание?

— София, София? — зову я ее несколько раз, но вокруг тишина.

Мне кажется, что череп на четках злорадно скалится, будто знает, насколько смехотворны мои старания, но именно это и укрепляет мои силы. Я шарю взглядом под кроватями, мельком осматриваю нишу со стеклянными жемчужинами, которая запечатлена на фото моей мамы. Ничего. Все как вчера.

Чувствую, что мне стоит забрать ожерелье с собой, но оставляю его на кровати и спешу в спальню мальчиков, шарю и там, в узких шкафчиках, и под кроватями.

Тут до меня доносится какой-то звук снаружи. Я не замечаю боли в лодыжке, мчусь к окну, смотрю сквозь грязное стекло и не уверена, видела ли я действительно красное платье Николетты или это все мое воображение.

«Тебе нужно торопиться. Можешь смотреть на призраков, но это не поведет тебя дальше».

Когда я отхожу от окна, мое внимание привлекает необычная вещь. Мусорное ведро заполнено до краев, и это кажется странным. Я опускаюсь на колени и заглядываю в него. На самом верху лежит старый журнал. Это номер «Шпигеля» за последнюю неделю, но под ним я нахожу десять пустых пузырьков. Они подписаны. «Светлая и темная искусственная кровь», — читаю я. Наконец я нахожу еще коробочки, в которых хранились латексные раны, носовые платки в крови и совсем внизу измазанное кровью засохшее письмо, в котором почти ничего невозможно разобрать, и еще едва узнаваемое фото девушки, которое я нашла в библиотеке.

Но не это заставило все оцепенеть у меня в душе.

Конверт с логотипом лагеря и наклейкой с именем — «Филипп Винтер». Точно такой же конверт, который получила и я. И София. Все мы.

Филипп пахнет, как мокрый песок на морском пляже, смотрит так нежно лилово-зелеными глазами, а улыбка может растопить даже сердце из стекла. Но ложь его убийственна.

Моя рука дрожит, когда я вытягиваю его задание:

«Филипп, у тебя будет очень креативное задание, которое тебе наверняка понравится. Ты намажешь Эмму сегодня ночью так, как женщину на этом фото. Не волнуйся. Эмма будет крепко спать, потому что мы дали ей обезболивающее из-за ее поврежденной лодыжки. Она согласилась на это. Если ты выполнишь задание, то продвинешься на один шаг дальше, если нет, мы найдем причину, чтобы отправить тебя домой. Кража и использование запрещенных веществ открывает множество возможностей. Все зависит только от тебя.

P. S. Кровь ничем не опасна, но не стоит перебарщивать».

Каждое слово из этого письма пробивает меня насквозь, уничтожает, раздавливает. Я могла бы поклясться, что он ничего не знает, а он, оказывается, заправила. И тогда я припоминаю, что он мне прошептал про фобию Софии в часовне. Он знал, что у Софии кумпунофобия. Может, он сам и написал ей письмо?

Несмотря на жару, меня знобит, я боюсь вытаскивать снимок и осматривать его, но что может быть хуже, чем это жалкое предательство? Перебарывая себя, я извлекаю снимок из конверта.

Тело мое реагирует сразу, к горлу подкатывает комок, я больше не могу глотать. У девочки на этой старой фотографии раны на руках. По лицу стекает кровь, и она лежит в точно таком же положении на кровати, как и я сегодня утром.

Но по ее выражению нельзя сказать, что она страдает, оно почти восторженное.

Нет сомнений, что у девочки стигматы. Настоящие стигматы. Не раскрашенные латексные раны. И она похожа на меня как две капли воды, она могла бы быть моей сестрой-близняшкой или… моей матерью.

Только сейчас соображаю, что все еще сжимаю в руке медальон, во время этих поисков я его так и не выпустила. Я пораженно смотрю на снимок.

Может ли быть на самом деле, что эта девочка — моя мать?

Нужно присесть. Кровать Филиппа прогибается подо мной. Мама даже ни разу со мной в церковь не ходила. Она хотела, чтобы я посещала уроки этики, а не религии. На Рождество мы не клеили ясли. Она всегда говорила: «Давай лучше отметим праздник света^[10], как шведы». И я никогда над этим не задумывалась, просто считала классной идеей, что мы что-то делаем вместе.

А теперь я узнаю, что у моей матери, возможно, были стигматы? Еще вчера мне не было известно, что впервые такие же появились у Франциска Ассизского. Шрамы в местах, которые были пробиты у Христа во время распятия. Я всегда считала подобные россказни полной чушью, обманом, инсценировкой каких-то верующих людей, которые считали себя избранными и делали все, чтобы доказать это.

Но выражение лица девочки не только кажется естественным, оно ошеломляюще счастливое. Это совершенно не вяжется с характером моей мамы. Я просто вижу ее перед собой: серьезная, нежная, любящая — так она выглядит. Как она расчесывает мои длинные спутанные волосы, не ругая меня при этом.

Расческа в ее руках.

Ее руки! Вспоминаю шрамы, которые якобы появились после пожара в квартире. В огне сгорели все семейные фотографии. Шрамы были в середине ладони на левой и правой руке, словно круглые зарубцевавшиеся дырки.

Словно в руку забивали гвозди. У меня по спине бегут мурашки.

Нет!

У моей матери стигматы. Такие же раны, как были у Иисуса Христа.

У меня кружится голова. У нее шрамы точно не от пожара. Да и пожара никакого не было, все, что мама рассказывала о нашем прошлом, — сплошная ложь. Я дрожу всем телом и от злости швыряю изо всей силы медальон об пол. Разъяренно смотрю на него.

Ложь — и ничего, кроме лжи.

Глава 25

После того что я обнаружила в мусорном ведре, спрашиваю себя: имеет ли это все какой-то особый смысл? Стоит ли продолжать поиски остальных? Не проще ли лечь здесь на кровать и подождать, что произойдет? Просто лечь и заснуть, увидеть сон, когда мамины истории были для меня еще действительностью.

Я так не поступлю. Я не могу.

Мне нужны ответы. Настоящие, правдивые ответы. Злость затмевает боль в моей опухшей лодыжке, и я уже способна хромать намного быстрее. Я ухожу прочь. Моя следующая цель — северное крыло. Если и есть место в этом замке, где можно запереть человека, то я его знаю. Иду туда, но совесть не позволяет бросить медальон на полу в комнате — я возвращаюсь и поднимаю его.

Время от времени останавливаюсь и прислушиваюсь, смотрю вниз на выцветшие ковровые дорожки. Сверху дыры в них кажутся оспинами. Осматриваю пустые ниши, их словно выдолбили статуи, чтобы там спастись.

Я стараюсь двигаться еще быстрее и вскоре добираюсь до библиотеки, не обращаю внимания на изображение ада на потолке, спешу к передвижной полке и сдвигаю ее. Грохот книг разрывает тишину, он звучит, как язвительный смех. Но когда шум стихает, я слышу еще что-то. Я совершенно уверена, задерживаю дыхание… И… Да, за дверью в потайной комнате кто-то есть. На какой-то момент мне кажется, что я могу выпустить из бутылки джинна, которого лучше не освобождать. Все это россказни. Никаких джиннов и привидений не существует, они лишь в моей голове.

Я рывком открываю дверь и пугаюсь так, что отскакиваю на пару шагов и падаю навзничь.

Я беспомощно наблюдаю двух бело-серых голубей, которых освободила. Они с шумом вылетают ко мне, словно в руках у меня кормушка. А я была уверена, что там София, Том, Филипп или мама.

Голуби порхают по библиотеке, на миг садятся на позолоченные колонны галереи, а после с глухим звуком бьются в окна.

Все это действует на меня, как пистолетный выстрел. Я хочу попасть наружу, хочу, чтобы все кончилось, и бегу прочь. Пытаюсь собраться с мыслями, но единственное, о чем еще могу думать, — телефон. Хочется, чтобы меня вытащили отсюда, а потом я направлюсь в полицию с этим медальоном и фотографиями. Немедленно! Я не могу оставаться в этом доме ни секунды. Мне все равно, что случилось с остальными. Я ни в чем перед ними не виновата, каждый врал мне!

Хорошо. Нужно глубже вздохнуть. Николетта собрала все телефоны. Но здесь должен быть хоть один функционирующий телефон. Себастиан на это как-то намекал, разве нет? У Беккера была связь с внешним миром, он ведь договаривался как-то с соседним лагерем. Начну с его комнаты.

Путь в южное крыло кажется мне бесконечным, мои пальцы уже болят — так крепко я сжимаю медальон. Совсем запыхавшись, я добираюсь до комнаты Беккера на третьем этаже. Нажимаю на ручку и боюсь самого страшного, но комната не заперта.

Это относительно маленькое помещение с кроватью у продольной стены. Я с удивлением замечаю, что по виду кровать как из общей спальни. Над ней висит лампа, под которой стопка книг по психологии. Перед двустворчатым окном жалкий стол, разрисованный убогим цветочным орнаментом.

Я прячу медальон в карман брюк и сначала принимаюсь за стол, в котором лишь один ящик. Он немного заедает, но когда я наконец справляюсь, обнаруживаю, что ящик совершенно пуст. Дно выстелено бумагой. Перехожу к шкафу, моя надежда возрастает, когда под тщательно сложенными рубашками и брюками попадаются маленькая дорожная и наплечная сумки. Но телефона нет, и я готова завыть от разочарования. Зарядный кабель, упаковка платков и автомобильный ключ — больше ничего нет в наплечной сумке, дорожная тоже пуста. Проклятье! Значит, свой мобильник он носит при себе. Но если бы он уходил из замка, то наверняка взял бы с собой зарядный кабель и ключи от машины, разве нет?