Беатрикс Маннель – Дом темных загадок (страница 25)
— Это задания на завтра, — объясняет он. — Я положу твое здесь, возле кровати, хорошо?
Он очень быстро удаляется, и я решаюсь на вопрос, что произошло с ним в часовне, только когда он останавливается у двери.
Себастиан оборачивается, возвращается ко мне, опускается на колени возле кровати. Он берет меня за руку и начинает говорить так проникновенно, как только способен:
— Поверь, тебе лучше этого совсем не знать. От этого у тебя могут случиться кошмары.
Поднимаясь, он улыбается мне, но в полутьме комнаты его ангельская улыбка кажется лишь венецианской маской, под которой скрывается сама смерть.
Глава 20
После того как я получила пакет с фотоальбомом, а потом обнаружила лекарства, я начала задумываться, что вообще знаю о своей матери.
Я сердилась, я казалась себе идиоткой, которая видела лишь фасад маминой жизни, не замечая, какая бездна за ним скрывается. Лекарства, о которых она мне никогда не рассказывала… Фотография времен ее детства, о которой я ничего не знала… Пропавшая из платяного шкафа кукла…
Я решила тщательно просмотреть все мамины вещи и целую неделю занималась тем, что перерывала ее платяной шкаф, одежду, книги, даже ее старый чемодан. Обшарила подвал в поисках зацепок. Чего же она так боялась?
Мне пришлось крепко держать себя в руках, чтобы не рыдать всякий раз, потому что предметы все еще пахли ею. Когда я брала в руки ее вещь, мне казалось, что мама прикасается ко мне, словно говорит: «Эмма, сокровище мое, давай-ка выпьем чаю и поговорим об этом, и все наладится».
Моя добыча оказалась ничтожно малой. В маминых карманах я обнаружила обычный хлам: крем для рук, платки, карандаши, старый смятый календарик пятилетней давности, очки для чтения и одну кожаную перчатку. К тому же еще остались маленький пузырек ее духов с запахом зеленого мандарина и ужасный порванный браслет, который я ей когда-то смастерила из серо-голубого бисера.
Но однажды, после очередного обыска ее карманов, мне стало ясно: я что-то упустила. А где, собственно, ее ключ от дома? Она хранила ключи от машины отдельно, но когда отправлялась на работу, обычно брала оба. Тогда ключ должен бы лежать в ее маленьком рюкзаке, который полиция обнаружила в машине. Но там был лишь ее кошелек со всеми банковскими карточками и удостоверениями, а автомобильный ключ торчал в замке зажигания. Не было и следа ключа от квартиры. Я не могла себе представить, что только этот ключ выпал из рюкзака и утонул в озере. А если бы она забыла ключ в больнице, то он оказался бы в пакете с вещами из шкафчика. Я позвонила вечно жующей жвачку женщине-полицейскому и спросила о ключе. Нет, до сегодняшнего дня не находили никаких ключей. Она ответила, что в подобных случаях стоит сменить замок. Для безопасности.
После этого разговора я на подкашивающихся ногах отправилась к компьютеру и еще раз посмотрела на фотографию с куклой. Кукла не потерялась, ее украли. После этого я поменяла замки и c большим рвением сосредоточилась на поиске зацепок.
Я перетрясла каждую книгу на тот случай, если там спрятано какое-то письмо. Но вываливались лишь закладки: комочки скатанной шерсти, макаронина, соломинка, были тут и мои подарки, которые я покупала маме на рождественских ярмарках и благотворительных базарах. Единственной загадкой оказался рекламный проспект отеля на Савиньи-плац в Берлине. Но когда я туда позвонила, оказалось, что отель закрылся вскоре после моего рождения.
Все мои поиски не привели ни к чему. Ничего о маме, ничего о ее прошлом, и ничего о моем отце. И как ни утешала я себя поначалу, повторяя, что медальон остался при маме, я все же мучилась, что не сохранилось ни одной фотографии отца.
Задолго до маминой смерти я ввела в интернет-поисковик имя «Шарль-Филипп Шевалье» и ничегошеньки не нашла, кроме информации о двадцатилетнем темнокожем игроке в регби, который никак не мог быть моим отцом. Теперь же я стала надоедать сотрудникам из организации «Врачи без границ». Мне хотелось заполучить списки докторов, я даже стала ее членом, потому что думала: это поможет продвинуться, но никакой информации об отце так и не получила.
В конце концов ничего не осталось.
Все было испробовано, каждая нить распутана.
Кроме одной.
Она вела в отборочный лагерь.
Глава 21
Наверное, я неосторожно пошевелилась, потому что меня внезапно будит пронизывающая боль в лодыжке. И когда я хочу включить фонарик, чтобы проверить повязку, замечаю, что в комнате не одна. Где-то недалеко слышу взволнованное дыхание, потом семенящие шаркающие шажки, приближающиеся к моей кровати. Меня распирает от любопытства: стоит ли мне включить фонарик, чтобы ослепить незваного гостя, или лучше подождать. Инстинктивно я бы выбрала первый вариант. Если я выберу ожидание, придется подавить страх, лежать тихо и притворяться, что сплю. И, возможно, как раз это приоткроет мне завесу тайны. Пробую…
Теперь этот человек включает крошечный карманный фонарик, склоняется над постелью и берет конверт, который Себастиан принес вечером, кладет его в книгу для духовного чтения моей бабушки и крепко зажимает ее под мышкой.
Постанывая, я делаю вид, что просыпаюсь, незваный гость на мгновение замирает. Спустя мгновение луч фонарика выхватывает круглое девичье лицо.
— София, что ты здесь делаешь?
Она даже не вздрагивает, когда я застаю ее врасплох, лишь озабоченно улыбается мне, словно в порядке вещей шататься здесь среди ночи.
— Я просто хотела удостовериться, что у тебя все хорошо.
Вместо ответа я демонстративно свечу фонариком на книгу. После этого она кладет ее на место и садится на край кровати.
— Я наткнулась на нее и хотела убрать с дороги, — уверяет она меня. — Как ты себя чувствуешь?
Невольно я реагирую на ее полный заботы голос и начинаю рассказывать, как чертовски болит лодыжка, но вдруг София делает неосторожное движение — и на шее что-то блеснуло. Это четки, которые все еще на ней.
Я вспоминаю тактику, которую применила на Себастиане: прямой вопрос — прямой ответ.
— Откуда у тебя это ожерелье? — спрашиваю без лишних слов.
София так широко улыбается, что ее довольно мелкие зубки поблескивают в луче фонарика:
— Себастиан подарил.
Я ожидала услышать все, что угодно, только не это. Прямо в первый же день, как только он с ней познакомился. Может, он так соблазняет женщин? Зачем Себастиан подарил ей украшение?
— Я поспорила на это ожерелье, — объясняет София, словно прочитав мои мысли. — Побились об заклад, что я проверну представление в подвале.
— Ты не находишь, что это несколько… странно? — спрашиваю я.
Глаза Софии превращаются в щелочки:
— Ты просто завидуешь.
Если бы все было так просто. Себастиан. Снова этот Себастиан. Он запер меня в камере, он врет, он преступник, сидел в тюрьме, и именно у него оказались молельные четки, которые изображены на фотографии. Потом еще непонятное поведение в часовне. И еще эти таинственные намеки!
— Хочешь пить? — Голос Софии звучит примирительно, словно ей жаль, что я позавидовала ее ожерелью. Теперь она ведет себя, как медсестра. — Тебе не нужна обезболивающая таблетка?
Я киваю, она исчезает и возвращается с пакетом льда, сладкой газировкой и таблетками.
— Это все лежало на кухне, подготовлено специально для тебя. — Она стоит возле кровати и протягивает мне ледяной компресс и таблетки. — С ибупрофеном тебе будет наверняка лучше спаться. — Она подает газировку. — Одной таблетки достаточно.
Она права, нужно поспать, чтобы завтра наконец чего-то добиться. Я выдавливаю одну таблетку из пластинки и глотаю.
— Как сложилось, что ты пошла на курсы медицинской помощи? — интересуюсь я. — Ты хочешь стать медсестрой?
София вздыхает и садится рядом на кровать.
— Нет. — Она на миг умолкает. — Моя мать… да, ты, наверное, знаешь, у нее был рассеянный склероз.
Я сглатываю. От мамы я знаю, что значит РС, — это все еще неизлечимая болезнь, и заканчивается она часто ужасной, жестокой смертью.
— Она еще не прикована к креслу-коляске, — продолжает София. — Но как-то после особо сильного приступа я решила пойти на эти курсы. Мне казалось… возможно, я смогу лучше за ней ухаживать.
— Тебе разве никто не помогает? — посочувствовала я. — Отец? Или сестры?
— Последний год выдался сложным для всех нас. Отец старается, как может, но на самом деле совершенно не умеет обращаться с больными людьми. Мне кажется, его пугают болезнь и смерть. Он не может себе в этом признаться, поэтому и старается вдвое больше, и каждый это видит. Все считают его мучеником. — Она презрительно кривит губы. — А больна-то ведь мама, и нужно о ней заботиться, а не о нем! А мои единокровные сестры намного старше меня, у них свои семьи. — Она поднимает голову, я вижу, как ее глаза наливаются слезами. — Эмма, мне очень жаль, что я так язвительно и резко разговаривала с тобой и доктором Беккером в саду. Должно быть, ты ужасно переживаешь, что твоя мать умерла. Когда моя мать умрет… я, по крайней мере, буду к этому готова. И я смогу с ней проститься, а ты нет. Это очень печально. — Она резко встает, словно чувствуя неловкость. — Доброй ночи, Эмма! — Она почти бегом покидает бальный зал, и хорошо, что она уходит: в моем горле стоит большой комок.
Она права. Наверное, в смерти мамы самое плохое — что мы перед этим разругались и не смогли проститься.