Беатрикс Маннель – Дом темных загадок (страница 20)
— Ты это серьезно спрашиваешь? Ты действительно ничего не знаешь?
Я готова стонать от разочарования.
— О чем я ничего не знаю?
Филипп набирает побольше воздуха.
— Для меня это приглашение получила мать. Сюда, в лагерь, пригласили детей осужденных, дали шанс провести время с подростками из обычных семей. — Его лицо помрачнело, как тучи, которые сгустились над нами. Из них доносятся угрожающие раскаты грома. Филипп горько усмехается: — Да, я из семьи заключенного. Мой отец сейчас отдыхает на тюремной койке. Во время разбойного нападения он получил тяжелое ранение.
В моей голове тут же раскручивается спираль из вереницы мыслей, которая начинается со смерти моей матери и заканчивается убийством. Неужели здесь лагерь для преступников? Кто знает, что скрывается за ангельской внешностью Софии?
— Я понимаю, о чем ты сейчас думаешь! — Филипп выбивает носком камешек с дороги и больше на меня не смотрит. — Ты боишься, что я тоже уголовник, так ведь? Наследственность, плохая кровь и прочее дерьмо.
— Ерунда. — Я пытаюсь говорить уверенно, но замечаю, что теперь действительно смотрю на него другими глазами. Вдруг его отец во время побега столкнул машину моей мамы в озеро?
Громыхание грозы все мощнее.
— Ты ведь наверняка из нормальной семьи, правда? — спрашивает Филипп. — По крайней мере, я о тебе такое слышал.
Теперь понятно, почему он психанул ночью на лестнице. Он убежал, чтобы я не выспросила детали.
— А ты вообще видел
Мы внезапно вздрагиваем от резкого раската грома. Я снова смотрю на небо. Сверкают молнии, но еще не над нами.
Я намереваюсь бежать, но Филипп останавливается перед алтарем у статуи Девы Марии, словно она о чем-то напомнила ему.
— Знаешь, новый друг моей матери говорит: классно, что я поехал сюда пообщаться с
Филипп поднимает обломок скалы размером с детскую голову, который лежал с остальными у статуи Девы Марии, и взвешивает его в руке:
— И ты теперь думаешь, мол, яблоко от яблони недалеко падает. Это у тебя сейчас просто на лице написано!
— Чушь полная! — Я невольно отступаю.
— Ах, вот как? — Филипп сначала смотрит на камень, потом на меня. У него сейчас такое выражение лица, словно он хочет меня спровоцировать. — Не боишься, что я сейчас раскрою тебе череп?
— Чепуха, с чего бы это?
Он выглядит забавно, но я чувствую себя совсем беспомощной.
— Может, я ненавижу блондинок? Может быть, я псих, который… — Он опасно размахивает камнем.
— Эй, дурак, осторожно! Ну-ка брось это!
Но вместо того чтобы прекратить, Филипп замахивается на меня.
— Ты спятил?
На его лице просияла улыбка. Он нагоняет на меня страх.
В этот миг раздается оглушительный раскат грома, я вздрагиваю от ужаса, Филипп спотыкается, и камень выскальзывает из его руки. Я отпрыгиваю, но неудачно — сильно подворачиваю лодыжку и валюсь на землю.
Боль пронизывает все тело, я сжимаю зубы, чтобы не вскрикнуть.
Филипп тут же бросается на колени и уже ползает рядом со мной. Лицо у него еще бледнее, чем мое.
— Эмма! Что случилось? Черт, это я во всем виноват. Я сам не знаю, как иногда со мной такое происходит. Черт, черт, черт!
Я откидываюсь на спину, смотрю на темное небо, на моей ноге вздувается громадная шишка. Пытаюсь вдохнуть, но боль пульсирует, сковывает, и я не могу нормально дышать. Крупные дождевые капли падают мне на лицо, поднимается ветер, обвевает нас со всех сторон — и это приятно.
— Что же теперь делать? Здесь нельзя оставаться. Я понесу тебя.
Филипп на коленях пытается пропустить руку под мое колено. Тут же мою ногу разрывает адская боль, и я отталкиваю его.
Его голос подозрительно дрожит.
— Я не могу тебя бросить одну здесь, наверху, ни в коем случае. — Он смотрит на небо. — Только не во время грозы. Я перенесу тебя в часовню и побегу за помощью в замок.
Я пытаюсь улыбнуться — Филипп даже позеленел от испуга. Думаю, ему действительно жаль, что все так произошло. Его рассказ об отце удивительным образом успокоил меня.
Вдруг появляется чувство, что я понимаю Филиппа намного лучше.
— Эй, не все так плохо. Так ведь? До свадьбы заживет.
Я рискую пошевелиться и осматриваю ногу. Щиколотка распухла, но болит она пострашнее, чем выглядит.
— Погоди, я найду какую-нибудь толстую ветку, чтобы ты могла опереться. Я сейчас.
Филипп помогает мне сесть и привалиться спиной к скале. Я хочу опереться о камни, но вдруг замечаю металлическую пластинку у подножия алтаря, она слегка возвышается над землей. Сухая трава по сторонам аккуратно подстрижена, табличка начищена до блеска, и я могу легко прочитать выгравированные имена и надпись. Над именами написано:
«Душевные страдания преображаются в любовь к Господу нашему и избавителю Иисусу Христу. Здесь покоятся в мире:
Габриель Бенджамин 1.6.1965 — 7.6.1965
Урсула Мария 4.5.1964 — 4.5.1964
Михаэль Мартин 10.4.1969 — 10.04.1969»
На какой-то момент я забываю о пульсирующей боли в ноге. Это не алтарь, который поставили в память о погибшем от природной катастрофы человеке. Здесь указаны имена младенцев, которые умерли вскоре после рождения. Двое прожили всего один-единственный день. Может, они вообще родились мертвыми? Или один из этих детей — именно тот, утонувший в фонтане, о котором рассказывала Николетта?
Кровь стучит в ушах, внезапно мне снова чудится тот непонятный звук — плач, который я слышала вчера ночью в подвале замка. Словно всхлипывания и хныканье маленьких детей.
Я закрываю глаза, снова грохочет — страшный треск, который эхом отражается от ближайших скал.
Куда подевался Филипп? Что же он так долго?
Накатывает паника, но тут я замечаю, как он поднимается по каменистой тропе с большой палкой.
— Посмотри-ка! — кричу я и показываю, что хочу ему предъявить кое-что важное, он просто обязан это увидеть.
Филипп сначала отмахивается — он торопится добраться в сухое место как можно скорее, — но потом опускается рядом со мной на колени и тоже, сглатывая, рассматривает имена и даты. Я чувствую, что Филипп хочет что-то сказать, но он, помедлив, просто молча берет меня за руку.
Так мы застываем на несколько минут, хотя над нами бушует гроза. Между нами и мертвыми детьми такая тишина, словно мы одни в этом мире.
Только когда молния бьет совсем рядом, Филипп подскакивает. Его глаза блестят, кажется, он вот-вот расплачется. Парень нетерпеливо трет лицо руками. Затем помогает мне подняться на ноги и подает большую палку, чтобы я могла опираться. Я начинаю стонать от боли.
Пару секунд Филипп сомневается и раздумывает, но затем хватает меня и взваливает на плечо, словно свернутый ковер, и спешит вперед. Я шокирована и глотаю ртом воздух, от резких встрясок мне кажется, что лодыжка скоро взорвется, а лопатка Филиппа сильно врезается в мой живот. Но я не протестую, гроза постепенно перерастает в настоящую бурю. И даже я знаю, какой опасной в горах она может быть. Я и не подозревала, что у Филиппа столько сил, ведь дорога взбирается круто вверх, но он не останавливается, а несется все дальше. Мы наконец добираемся до маленькой часовни, которая притаилась под стеной утеса. Здесь и заканчивается тропа.
Вход ведет в небольшую башенку, где открывается вытянутая овальная комната с центральным коридором, выложенным красной, синей и белой плиткой, по сторонам стоят по две церковные скамеечки темного дерева. В конце коридора виднеется круглый эркер с тремя ступенями, где располагается роскошный алтарь в стиле барокко со статуей Девы Марии. Здесь пахнет пастой для натирания полов и ладаном. Невольно спрашиваю себя, кто же в этой глуши прибирается в часовне.
Раздается раскатистый удар грома, вокруг часовни слышатся завывания ветра, словно он хочет ее опрокинуть.
Филипп, тяжело дыша, опускает меня на одну из церковных скамей:
— Здесь ты будешь в безопасности.
Он быстро отворачивается, мне кажется, у него льются слезы, которые еще недавно блестели в глазах.
— Тебе нужно устроить ногу повыше, — говорит он и осматривается. Не находит ничего подходящего, снимает футболку, сворачивает ее валиком и подкладывает мне под пятку. Потом осматривается еще раз и возвращается ко мне с несколькими книгами псалмов и молитв.
Филипп выставляет книги в два ряда друг возле друга, кладет сверху футболку, а затем осторожно подхватывает мою левую ногу под колено и аккуратно водружает на эту конструкцию.
— Так нормально?
Я киваю, хотя ничего не нормально. Совершенно ничего.
— Я побегу и приведу помощь.