Беатрикс Маннель – Дом темных загадок (страница 12)

— А почему ты выбрала именно мою кровать, а не Урси или еще чью-нибудь? Ты меня тоже ненавидишь?

Марта пристально взглянула в глаза Агнессе, подыскивая слова.

В прачечной звонко стучали капли из протекающего крана — больше никаких звуков. Наконец Агнесса указала на мокрое одеяло, которое все еще болталось в длинной раковине, и ухватилась за один конец. Марта молча взялась за другой. Они выкручивали его, пока вода не перестала течь. Всякий раз, когда Марта хотела остановиться, Агнесса проворачивала еще немного, хотя была почти на голову ниже и намного худее, чем Марта.

Только когда они закончили, Марта нарушила молчание.

— Я… я, — запнулась она, — я бы так хотела тебя пофотографировать. Твое лицо.

Агнесса удивленно взглянула на нее:

— Ах, вот как?

— Мне очень жаль. Правда.

— Ты тайком насмехаешься надо мной, я чувствую. Поэтому хочешь сфотографировать меня?

Марте кровь ударила в голову.

— Я смеюсь не над тобой, а лишь над твоей возней из-за святой Девы Марии.

— Но она принадлежит мне, как, скажем, мои волосы. — Агнесса взялась за толстую косу.

— Тогда я сфотографирую вас вдвоем, — робко улыбнулась Марта.

— Моя вера защищает меня, — серьезно ответила Агнесса.

— Только не от Гертруды, — покачала головой Марта.

— Возможно, защищает лучше, чем ты думаешь. — Теперь Агнесса улыбнулась в ответ.

Они еще некоторое время смотрели друг на друга, потом Агнесса медленно протянула холодную, истертую в кровь руку. Марта пожала ее, обхватив обеими ладонями так осторожно, словно это была замерзшая птица, которую нужно отогреть.

А вода из крана продолжала капать.

Глава 10

После завтрака Беккер дает нам официальное командное задание. В комнате на первом этаже нам предстоит содрать обои и выкрасить стены в белый цвет, причем сделать все как можно быстрее. Для этого нужно выявить сильные стороны каждого и распределить роли в команде.

Моя роль для меня очевидна. Как только все начнется, я смоюсь и сделаю то, что планировала прошлой ночью. Осмотрюсь основательно в доме, может, есть другие фотографии или зацепки — нечто, что поможет продвинуться.

— У меня лучше всего получается брать на себя ответственность, — ворчит Том, пока мы вместе с Себастианом бежим по первому этажу.

— Шутки в сторону, — шепчет София и с очевидным отвращением осматривает белый халат маляра, который мне всучила Николетта.

Я не в состоянии ничего ответить, потому что снова вспоминаю, как по-дурацки спорила с мамой из-за зеленого цвета спальни вместо того, чтобы спросить о том, что ее волнует и почему она уже третий раз за год перекрашивает стены.

В комнате уже наготове ведро с краской, кисточки, очень высокая лестница и клеенка. Хотя это помещение едва ли можно назвать комнатой — оно скорее напоминает бальный зал, такой высокий и большой, что здесь одновременно могут вальсировать не меньше пятидесяти пар. Лишь серый, местами прохудившийся линолеум напоминает, что здесь когда-то мог располагаться госпиталь.

Сквозь двойные окна бьет яркий солнечный свет, но зал от этого не становится более привлекательным. С тоской смотрю из окна — там, вдалеке, внизу, на озере, поблескивают солнечные лучи. Я жалею, что не улизнула из дому сразу после завтрака.

— Что за омерзительные картины! — с чувством восклицает София. На стенах гигантские полотна, написанные маслом. Подобные можно найти по всему дому, но здесь они особенно уродливы. Они невольно притягивают взгляды посетителей своей жестокостью, и вызывающие позолоченные рамы кажутся чистой иронией по сравнению с отчаянием сюжетов.

Я не могу иначе, мне нужно взглянуть поближе. София и Том следуют за мной. Лишь Филипп игнорирует нас, снимает крышку с ведра и перемешивает краску, пока мы бегаем от картины к картине.

На первом полотне изображен монах с кровавыми шрамами на руках и на лбу. Он в окружении голубей и, кажется, разговаривает с ними. На следующей картине мужчина привязан к столбу, все его тело пронзено стрелами. Каждая деталь прорисована очень реалистично: каждая капля крови кажется почти трехмерной. Другая картина не такая кровавая, но не менее отталкивающая. На ней — женщина, ее обнаженное тело почти полностью скрыто под локонами. У ног маленький ягненок. На очередном полотне тоже молодая женщина, на этот раз на корабле, в окружении других девушек, ее тоже пронзила стрела.

Радуюсь, что во время завтрака съела немного. В противном случае я бы никогда не смогла так легко рассматривать изображения страданий.

— Кто-нибудь знает, что здесь изображено? — спрашиваю я.

Том поднимает брови:

— У тебя разве не было уроков религии?

— У нас была этика, — почти хором отвечаем мы с Софией.

— Несчастные язычники, значит, — ухмыляется Том. — Это святые мученики. Они умерли за веру. Мученическую смерть люди раньше считали своего рода крещением кровью.

— Крещение кровью! — вздрагивает София. — От такого у меня кошмары начнутся!

Том переходит от картины к картине и объясняет, что мужчина на первом полотне — это монах Франциск Ассизский, он проповедует птицам. Об этом я даже когда-то слышала.

— Но от чего у него эти кровавые шрамы?

— Святому Франциску, по легенде ранних христиан, после сорока дней поста было видение, потом у него открылись стигматы.

— Стигматы? — София наморщила лоб.

— Это раны Христовы, которые появляются у избранных людей на руках, ногах и боках, в определенные дни они кровоточат.

Филипп шутит: когда речь заходит о мучениках, Том превращается в ходячую энциклопедию. Том пожимает плечами и заверяет нас, что обязательно подумает, не отправиться ли на шоу «Как стать миллионером?». И, чтобы развеять сомнения полностью, рассказывает о других картинах:

— Мужчина, пронзенный стрелами, — святой Себастьян. Раздетую женщину с длинными волосами и ягненком хотели принудить к проституции. Ангел дал ей одеяние из света, от которого озарился весь дом, у нее выросли кудри, которые и окутали ее, словно плащ. Но и это не смогло ее уберечь, ее все же казнили мечом. Ее звали Агнесса, — продолжил Том.

У меня по спине бегут мурашки. Агнессой звали маму, и, хотя она никогда не хотела иметь ничего общего с Церковью, меня все же беспокоит эта история. Внезапно я решаю, что с меня довольно мудрых историй от Тома, я больше не хочу ничего слышать о других картинах. Неожиданно мне на помощь приходит Филипп, меняя тему.

— Кстати, о мучениках, — обращается он к Софии. — Нам нужно еще раз поговорить о сегодняшнем утре. Что ты хотела сказать, когда предстала перед нами, лежа в ванной?

— Это был всего лишь тест, вам же Беккер все объяснял, — защищается София. — Николетта попросила меня об этом вечером. Я и предположить не могла, что Эмма окажется такой чувствительной. Себастиан тоже считает… — Тут она внезапно закусывает губу.

— Себастиан считает что? — Я уставилась на нее. — Какое он имеет отношение к делу?

— Ну, в общем… — София опустила голову. — Честно сказать, с ванной — это была его идея. Я встретила его сегодня утром на пробежке. — Она с опаской переводила взгляд с одного на другого. — Но Беккер и Николетта ничего не знают об этом.

— О, легко могу себе представить, что это идея Себастиана, — говорит Том язвительно.

— Нет, все не так, как ты думаешь! — возмущается София. — С раздеванием — это была моя идея, это просто помогло включить ваше воображение. — Она улыбается, но не выглядит уверенной. — Себастиан даже поспорил, что я не смогу такое провернуть, но проиграл, а я выиграла эту ставку.

— Ну, теперь в любом случае роль мертвяка в нашей команде окончательно закреплена за тобой. — Филипп яростно трясет головой. — Я уже сыт по горло нашим бездельем. Народ, давайте наконец приступим. Лично вы мне до лампочки, но я хочу поехать в Австралию. У кого-нибудь будут предложения, с чего начать?

Мы снимали тяжелые картины, что было непросто, потому что всякий раз приходилось взбираться по лестнице, а рамы некоторых полотен были привинчены к стене шурупами. Взмокшие, мы решили открыть окна, но оконные рамы были намертво закрашены, и мы не смогли их сдвинуть и на миллиметр. А комната тем временем превратилась в сауну.

Мы разворачиваем картины к стене, чтобы не смотреть на них. Работа тянется мучительно медленно, а я раздумываю, как бы слинять, чтобы продолжить исследовать замок. Вдруг Филипп привлекает к себе внимание. Он как раз снимает последнюю картину.

— Народ, здесь что-то странное! — кричит он с лестницы.

Он достает из модных джинсов перочинный нож и царапает что-то. Краска и штукатурка осыпаются, и тут же лезвие со скрипом задевает металл так, что мы все вздрагиваем.

— Здесь какая-то крышка, — объявляет Филипп.

Да, теперь и я замечаю. Четырехугольник, размером с дверцу сейфа или духовки. Филипп пытается загнать клинок между крышкой и стеной.

Мы с Томом тоже влезаем на лестницу в надежде что-нибудь рассмотреть, но только раскачиваем конструкцию и мешаем Филиппу. Наконец у него получается. Крышка поддается и открывается с металлическим щелчком, перед нами — черная дыра в стене.

Филипп пытается заглянуть внутрь и выхватывает из кармана связку ключей, на которой висит фонарик. Он освещает отверстие.

— Что там? — София приподнимается на цыпочках.

Филипп не отвечает. Его лицо приобретает странное выражение, которое я не могу никак трактовать. Он спускается, протягивает мне фонарик и позволяет первой заглянуть в дыру.