Барбара Вуд – Благословенный Камень (страница 44)

— По легенде, его нашли в усыпальнице египетской царицы, обманувшей своего мужа и преданной за это смерти.

Радостные надежды Амелии рухнули.

В одно мгновение она увидела свою жизнь в безнадежном свете реальности: дети больше не нуждаются в ней, муж жесток и холоден, немногие друзьям сплетничают у нее за спиной. Невыносимо. Но и уйти она не могла, потому что, по закону, Корнелий был вправе распоряжаться ее жизнью по своему усмотрению. Кроме того, она виновна. И заслужила наказание.

Вздрогнув, Амелия проснулась.

Она прислушалась; из открытого окна доносился нескончаемый шум города. Днем в Риме не разрешалось устраивать на улицах транспортные заторы, поэтому по ночам с улиц всегда доносилось цоканье копыт, а также скрипы и стоны проезжающих повозок. Но ее разбудил вовсе не шум, доносившийся с улиц.

— Кто здесь? — спросила она шепотом в темноте.

Никто не ответил, она лежала, не шевелясь, затаив дыхание. Она была уверена, что в комнате кто-то есть.

— Корнелий? — произнесла она, зная, что этого не может быть.

Внезапно по телу у нее побежали мурашки, и она почувствовала, как волосы шевелятся у нее на голове. Он села в постели, исполненная безотчетного страха. Ее спальня была залита лунным светом. Она осмотрела комнату, но никого не увидела. И все же она не сомневалась, что в комнате кто-то есть.

Выбравшись из постели, она прокралась через комнату и выглянула в окно. Крыши, башни, холмы и усеянные домами долины сияли в лунном свете. Уличные заторы были как-то необычно торжественны и бесшумны, как будто лошадьми и мулами управляли призраки.

Она ощутила на спине чье-то ледяное дыхание. Вздрогнув, она обернулась и вновь оглядела спальню. Чувства обострились. Мебель в сверхъестественном лунном свете напоминала какой-то зловещий рельеф. Ее комната не казалась больше спальней. Она навевала мысли о гробнице и мертвецах.

Она прошла по холодному полу к своему туалетному столику и посмотрела на шкатулку из черного дерева, которую Корнелиус привез из Египта. И внезапно поняла: это и есть ее таинственный гость. Ненавистный синий кристалл, пролежавший тысячу лет на груди покойницы. Когда Корнелий подарил его ей, Амелия долго и пристально разглядывала синюю сердцевину камня, и то, что она там увидела, вселило в нее такой ужас, что она убрала ожерелье, решив никогда больше не вынимать его из шкатулки.

Потому что в кристалле она увидела призрак умершей царицы.

Комнату Амелии освещали солнечные лучи, она, сидя за своим туалетным столиком, как обычно, накладывала на лицо косметику, выбирала драгоценности, причесывалась — выполняла необходимый ритуал. Эти обыденные занятия помогали Амелии не сойти с ума. Сооружая прическу, она приводила в порядок свои чувства. Ей не нужно было ни о чем думать, ни принимать решения, пока она делала то, что должна была делать. Амелия, как представительница своего круга, должна была следовать определенным правилам, и она выполняла их почти с самозабвением. Но при этом действия ее были бессмысленны и бесцельны. Когда-то она любила Корнелия, но уже давно забыла, что это такое — любовь — к Корнелию или к кому-либо вообще. Она не была влюблена в своего любовника, — человека, с которым имела близость всего одну неделю и чье лицо она теперь едва могла вспомнить. Оглядываясь назад, она не могла вспомнить те чувства, которые толкнули ее в его объятия, и, конечно, от мимолетной страсти не осталось и следа.

Измена — странная вещь. Все зависит от того, кто совершил его и с кем. В низших классах супружеская измена была чуть ли не национальной традицией, а также любимой темой театральных комедий. Но аристократия жила по другим канонам, и на неверную жену смотрели не как на женщину, обманувшую своего мужа, а как на женщину, разрушающую общественные устои. Как однажды раздраженно сказала ей Луцилла, красивая вдова знаменитого сенатора, беда не в том, что ты изменила, а в том, что ты попалась. Амелия повела себя крайне глупо — именно за это римские патриции и патрицианки не могли ее простить.

— Берегитесь числа четыре, госпожа, — проговорил своим скрипучим старческим голосом астролог, глядя в звездную карту.

Госпожа Амелия оторвала взгляд от зеркала и оглянулась. Она как раз накладывала рисовую пудру на темные круги вокруг глаз (как только она снова заснула, ее стали одолевать кошмары, в которых она видела страшные гробницы, саркофаги и горящую мстительной злобой мертвую царицу).

— Числа четыре? — переспросила она.

— Сегодня это ваше несчастливое число, — сказал старик, каждое утро толковавший Амелии ее гороскоп. — Его нужно избегать любой ценой.

Она уставилась на свое отражение в зеркале. Как же можно избежать числа, которое присутствует буквально повсюду? Весь мир состоит из четверок: четыре стихии, четыре ветра, четыре лунные фазы. У людей — четыре конечности, четыре камеры в сердце, четыре основные страсти?

Рабыни сооружали ей прическу, стараясь уложить волосы как можно красивее, потому что они любили свою хозяйку. Амелия была добрее других женщин своего круга и не колола рабынь шпильками, если они делали что-то не так. Обе девушки прилежно выполняли свою работу, потому что матрона должна постоянно менять свою прическу; одну и ту же прическу два раза подряд не делали. Сегодня утром длинные локоны Амелии, крашенные хной, чтобы скрыть седину, уложили в виде тиары. Она была женой Вителлиуса и всегда должна была выглядеть превосходно. Амелия носила платья из китайского шелка, ожерелья из жемчуга со дна Индийского океана и украшения из испанского серебра и далматинского золота. Со стороны ей можно было позавидовать.

— А твои таблицы говорят что-нибудь про мужчину, который приветственно простирает мне руки? — спросила она.

Старый предсказатель приподнял свои кустистые белые брови.

— Простирает руки, госпожа?

— Как будто хочет обнять или поприветствовать меня.

Он отрицательно покачал головой и стал собирать свои инструменты.

— Нет, госпожа, — ответил он и вышел.

Она закусила губу. Деревенский прорицатель никогда не ошибался. Его предсказания сбывались с наводящим ужас постоянством. К сожалению, толкователь предзнаменований не вернулся в город с остальными домочадцами.

Амелия задрожала — не потому, что замерзла, а потому, что ей стало страшно. Ожерелье. Оно пугало ее, несмотря на то, что лежало в шкатулке. Твердый и холодный голубой кристалл наводил на нее мысли о смерти. Жестокий и непримиримый цвет. Этот камень не знал пощады, как и тот, кто его подарил. Приятный для глаза, но с холодным и темным сердцем, как и сам Корнелий.

Она подумала о его власти над ней, о власти мужчин вообще. А какой властью обладают женщины? Девственностью, а значит, и личной и интимной жизнью Амелии распорядились ее отец и братья, выдавшие ее замуж. Отец передал ее с рук на руки мужу. Никогда она не принадлежала самой себе. Когда к ней в гости приходили братья, они приветствовали ее так же, как все римские мужчины приветствовали своих родственниц — поцелуем в обе щеки. Но это было не выражением привязанности, а скрытой возможностью принюхаться к ее дыханию — не пила ли она вина? — потому что употреблять алкоголь считалось непристойным. «Я даже не имею права решать, что мне есть и пить!»

Ее снова затрясло — она боялась взглянуть в зеркало, боялась увидеть за спиной призрак мертвой царицы. Ужасное ожерелье! Как будто Корнелий привез домой привидение. Если бы только она могла помолиться! Когда-то молитвы приносили ей утешение. А теперь в душе, где когда-то жила вера, царила пустыня.

Как она завидовала своей подруге Рахиль, которая была так благочестива, так предана своей религиозной общине и так уверена в своем предназначении в этом мире! Рахиль знала, что Амелия утратила веру, и осторожно пыталась убедить свою подругу обратиться в иудаизм. Но религия Рахили только озадачивала и смущала Амелию. Если ей не может помочь сотня римских богов, как же это сможет сделать один?

Задумавшись о Рахили, Амелия вспомнила, как удивилась, получив вчера от Рахили приглашение прийти к ней сегодня в гости: обычно в этот день Амелия не приходила к ней, потому что это был священный день, который назывался у них субботой. Еще больше ее изумило то, что ее приглашали на обед. Раввинистический закон запрещал иудеям садиться за один стол с неевреями, так что за все годы их дружбы они никогда не делили хлеб. Поэтому Амелия была очень взволнованна и многого ожидала от сегодняшнего дня. Только она не должна показать свою радость Корнелиусу, иначе он прикажет ей остаться дома.

Амелия знала, почему Корнелий не запретил ей дружить с Рахиль, когда лишил ее всех ее привилегий и свободы: это было единственное, что он ей оставил, единственное ее достояние, которое он мог у нее отнять, — этим он и держал ее в страхе. Если бы Корнелий лишил ее всех радостей и превратил ее в настоящую пленницу, ей уже нечего было бы терять и он не смог бы ее контролировать. И то, что она могла навещать Рахиль, было постоянным напоминанием о его власти над ней. Этим он держал ее в напряжении. Амелия никогда, вплоть до последней минуты, не знала, разрешит он ей выйти из дома или нет. Поэтому, хоть ее и радовала предстоящая встреча с Рахиль, ее радость омрачалась смутный страхом — а вдруг это в последний раз?