Барбара Хэмбли – Путешествуя с мёртвыми (страница 32)

Вампир что-то говорил, но так тихо, что нельзя было ничего расслышать. С огромным пониманием и терпением он выслушал затем невнятный истерический шепот Маргарет. Руки ее судорожно цеплялись за серый плащ дона Симона.

В смутном свете, падающем из верхнего окна, происходящее сильно смахивало на сновидение и одновременно на театральный эпизод. Не сводя страстных глаз с вампира, Маргарет откинула голову, выставив горло, и рванула воротник блузки.

– Возьми меня! – услышала Лидия ее выдох. – Убей меня, если тебе это нужно!

Что ответил Исидро, осталось тайной. Но Лидия видела, как вампир вновь закутал горло Маргарет, положил руку на плечо и склонил голову, тихо о чем-то говоря. Видя, что дон Симон ведет мисс Поттон к калитке, Лидия бесшумно отступила в тень гранатового дерева. Под кирпичным сводом арки Исидро, должно быть, что-то еще сказал, потому что Маргарет кивнула, сняла пенсне и, утерев слезы, безропотно позволила увести себя в дом. Дверь за ними закрылась.

Несколько секунд было тихо, но Лидия знала, что Исидро сейчас вернется. Вскоре на крыльцо легла узкая полоска света – вампир снова приоткрыл дверь. Затем щель исчезла, и, скользнув через двор, он оказался с Лидией лицом к лицу.

– Я попросил ее подыскать для подобных сцен иное время и место.

– Да. – Раздражение Лидии обратилось теперь на Исидро. – Досадно, не правда ли, когда кто-то ощущает более сильные чувства, чем ему положено?

– Да, – просто ответил он. Таким голосом подтверждают, что да, сегодня суббота. Луна ушла, сияла лишь лампадка над дверью. – Хотя сны, которые она видит, больше принадлежат ей, нежели мне. И я бы предпочел, чтобы вы обе пребывали сейчас в постели, которую вы уже наверняка обложили этими зловонными травами, привезенными из Парижа.

Холодный бриз с азиатского берега зашуршал последними листьями. Колеблемый сквозняком огонек лампадки обозначил туго обтянутую кожей скулу Исидро. Впадины глаз казались черными дырами. И Лидии невольно вспомнился их разговор о том, почему вампиры избегают зеркал.

– Трущобы Галаты и кварталы Пера с их посольствами и банками одинаково пропахли вампирами. – Пламя лампадки отразилось в бледно-желтом хрустале его глаз. – Стоя здесь, сейчас, я пытаюсь дотянуться своими чувствами через залив Золотого Рога – и город как будто окутан миазмами. Ощущаю вампиров, Мастера… Но все закрыто, затенено, искажено… словно все карты на столе лежат лицом вниз, и ни одной не угадать. – Он нахмурился и взглянул в сторону калитки.

Гнев улетучился, Лидия невольно шагнула к Исидро:

– Но это точно? Вы говорите… не можете ощутить…

Угол рта его дрогнул в иронической улыбке – слабое эхо человеческой мимики.

– Сожалеете, сударыня? Вас заинтересовало, что, перестав по вашей просьбе убивать, я не смогу оказать помощь ни себе, ни вам?

Лидия всмотрелась в его недвижное лицо.

– Нет, – сказала она. – Заинтересовало? Да, возможно. Но о сожалении речи быть не может.

– Да, – тихо отозвался он. – Леди до мозга костей.

Впервые на ее памяти он упомянул этот их уговор.

Исидро качнул головой и вновь оглянулся. В арке лежала чернильная тьма.

– А Джейми? – Лидия с трудом произнесла его имя, страшась услышать то, чего боялась все эти дни.

Брови Исидро слегка вздернулись.

– Если он в городе, то не здесь, не в Пера, – в голосе его прозвучала некая неуверенность. – А если он спит на стамбульском берегу… – Исидро покачал головой. – Нет. Мои чувства ослаблены, но дело даже не в этом. Эта тень… эта замутненность, наведенная самими вампирами… – Он виновато улыбнулся и вновь удивительно стал похож на человека. – Завтра ночью я попробую в этом во всем разобраться. – Дон Симон плотнее закутался в плащ (еще один человеческий жест); руки в белых перчатках смотрелись на фоне темных складок, как иней на скале. – Но мне уже сейчас ясно: что-то странное происходит в этом городе. Я уже объяснил нашей романтической спутнице, что здесь не стоит говорить вслух – пусть даже по-английски – об охоте, убийстве и питье крови. Хотя бы и при свете дня.

Глава 12

Эшера разбудили голоса муэдзинов: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет Пророк Его…» Слова молитвы были ему известны, но повторить их он не решился – уж больно мрачно они звучали на этот раз.

Сводчатые узкие бойницы, когда-то опоясывавшие помещение, были замурованы лет сто назад. А каждое из верхних окон, прорезанных в барабанах пяти мелких куполов, насколько мог судить Эшер, защищала серебряная решетка. Впрочем, он мог и ошибаться. В течение дня он не слышал ни голосов, ни скрипа колес, ни цоканья ослиных копыт – один лишь лай печально известных константинопольских псов. Иногда ветер забрасывал сюда крики торговцев – на местном греческом диалекте. Зато крики чаек, сильно напоминавшие кошачьи вопли, раздавались здесь день и ночь.

Небо сквозь решетку было цвета тигровых лилий, на голубых изразцах бледнели желтоватые блики.

Эшер не поворачивался лицом к Мекке, хотя представлял, в какой стороне она находится, не повторял слова муэдзина, и тем не менее, сидя на диване среди подушек и одеял, он молился. Он был очень испуган.

Свет, проникавший сверху в помещение, мало-помалу иссяк, купола наполнились мраком. Располагающийся посреди длинной комнаты прямоугольный, выложенный голубой плиткой бассейн казался теперь черной пропастью, откуда могло в любой миг появиться все, что угодно. Эшер чиркнул спичкой и зажег одну из стоящих в нишах бронзовых ламп. По привычке полез в кармашек за часами, но часы, естественно, были изъяты, как и серебряные цепочки, защищавшие запястья и горло.

Он оделся, умылся, привел в порядок постель, вслушиваясь в каждый звук, проникавший в гулкий дом. Когда снаружи стемнело настолько, что не отличишь белой нити от черной, как сказано в Коране, Эшер услышал проворот ключа в старом замке.

Отодвинулся подальше от двери, готовясь бороться с той странной ленивой рассеянностью, какую вампиры обычно наводят на своих жертв. И однако же заметить, как и когда они вошли, Эшеру не удалось. Мгновенная сонливость – и внезапное пробуждение…

Они уже стояли вокруг него кольцом, связывая ему руки за спиной с помощью тонкого шелкового шнура. Глаза их при свете лампы вспыхивали, как у крыс, прикосновения леденили. Все они были голодны.

– Так кто ты, инглиз? – спросил тот, что прошлой ночью представился Эшеру как Зардалу. Был он безбородый и словно бы бескостный, с крашенными в алый цвет ногтями и прозрачной голубизной глаз. – Вчера я принял тебя за одного из микаников нашего Бея, и я подумал: вот тот, кого он хочет сделать таким, как мы, и приставить ко всем этим штукам, которые они настроили в усыпальнице, к этому дастлаху… – Глаза его оглядели Эшера из-под крашеных век. А тот, зная, насколько чуток слух вампиров, старался успокоить бешено бьющееся сердце. – А сегодня Бей дал нам относительно тебя совершенно другие инструкции. И что нам теперь думать?

– Ты в самом деле считаешь, что он хочет сделать его одним из нас ради этих своих опытов? – уставив на Эшера круглые демонские глаза, спросила Джамиля Байкус – или, как она звала себя сама, Байкус Кадинэ, – тонкая, словно трость, и впрямь похожая на сову (именно так переводилась ее кличка). Половина волос ее была заплетена в косы, уложена и унизана гребнями. Другая половина свободно свисала до пояса. На шее вампирши висело ожерелье, снизанное из бриллиантов и крысиных костей. – Это так, инглиз? – Ее твердый ледяной палец уперся снизу в подбородок Эшера. Ростом Джамиля была не выше двенадцатилетней английской школьницы.

– Он велел, чтобы мы не задавали ему вопросов. – Это вмешался Харалпос, одноглазый крепыш, бывший когда-то янычаром. На шее у него болтался шарф из тонкой ткани, грязный, засаленный, весь в темных пятнах.

– А велел ли он, чтобы я не задавал вопросы вам? – Эшер когда-то изучал персидский и арабский и приблизительно понимал, о чем они говорят между собой.

Зардалу с недобрым восхищением выгнул брови дугами и обнажил в улыбке клыки:

– О, какой умный инглиз! Конечно, ты можешь задавать нам вопросы. Все мы слуги нашего Бессмертного Господина!

– Он требовал тишины, – настаивал Харалпос.

Темнокожий Хабиб и пышная молчаливая русская девушка Пелагея беспокойно шевельнулись. Эшер знал, о ком говорил янычар и что остальные действительно имеют повод для беспокойства.

– Он сказал: тихо идти, как дым. Нам не поздоровится, если этот неверный закричит.

– Если я закричу, добра мне это не принесет, – заметил Эшер и повернулся к Зардалу, который казался ему самым опасным из них. – Так что это за дастлах?

Слово «дастлах» означало нечто связанное с наукой. Так можно было назвать все: от астролябии до химического эксперимента.

– Откуда мне знать, инглиз? Бессмертный Господин забрал вход в подземелье серебряной решеткой, он накрыл это место и весь город своей силой, затуманил его, мешая нам даже думать об этом дастлахе. Но мы чувствуем холод льда в усыпальнице, мы чувствуем запах нафты и алкоголя… Слышим шаги рабочих, когда спим. Он думает, мы не слышим?

– Идем, – нетерпеливо сказал Харалпос. – Немедля.

Он двинулся, но Зардалу взял его за руку.

– Наш друг Джеймс… Можно мы будем звать тебя Джеймсом, инглиз? Так вот, наш друг Джеймс заверил нас, что не будет кричать. Если он убежит или хотя бы попытается убежать, Бей нас строго накажет… Нет, убить – не убьет… – Костяшки его пальцев прошлись по шраму возле уха Эшера. – Но кое-каким неприятным опытам с горячим песком или водой подвергнет. – Его красные ногти внезапно ухватили мочку уха Джеймса и принялись сдавливать – крепче и крепче. Эшер от боли стиснул зубы. Но когда уже казалось, что Зардалу сейчас разотрет мочку в пальцах, хватка разжалась. Открыв глаза, Эшер увидел довольную клыкастую улыбку. – Ты ведь не будешь убегать, правда?