Барбара Хэмбли – Князья Ада (страница 24)

– Вы видели, какие раны получил Ито-сан, – добавил он, понизив голос до шёпота, – кожу на руке и на боку рассекли до мяса. Когда он отрубил голову тому тенма, – слово, которым граф называл яо-куэй, означало «демон», – он с головы до ног перепачкался в его крови. Я опасался инфекции, переносимой на когтях и зубах. Но раз уж так вышло, что зараза попала в его кровь, значит, теперь он и сам превратится в такое существо? Они ведь именно так размножаются?

«Заражением крови», сказал тогда Исидро. Как вампиры.

Эшер коротко оглянулся на Карлебаха. Старик негромко застонал, но ничего не ответил.

– По крайней мере, так я слышал.

– От кого вы это слышали? – Узкие глаза Мизуками гневно сверкнули. – Вы упоминали некие легенды – о чём именно в них говорилось? Где эти существа обитают, где они обитали раньше, где…

Ито закряхтел и что-то тихо пробормотал по-японски, словно самому себе. С его губ закапала кровь – тонкую кожу рассекли удлинившиеся клыки. Мизуками крепко обнял молодого человека за плечи, потерянно глядя перед собой.

– Ито… – тихо зашептал он. – Ито-кун…

– Они обитали в Праге, – ответил Эшер, – около пяти столетий. Насколько удалось выяснить, они живут в древней канализационной системе и в лабиринте подземных тоннелей под Старым городом. И больше нигде не появлялись – по крайней мере, до прошлой зимы.

Мизуками поднял руку и с неимоверной осторожностью погладил телохранителя по лицу – то жутко опухло и побледнело в тех местах, где размягчались и вытягивались сухожилия.

– Вчера вечером я слышал, как он расхаживает по комнате, – прошептал граф. – А утром перед этим он жаловался, что слышит в голове какое-то бормотание – не голоса, но смутный гул, похожий на трепет крыльев мотылька, на пение призраков, заставляющих его метаться из угла в угол, требующих то убивать, то убегать, то позволить им завладеть его разумом. Ки о цукете, Ито-кун, – он крепче сжал плечи самурая.

«Не теряй крепости духа».

Эшер оглянулся через плечо на дверь – старый профессор по-прежнему не двигался с места.

– Что-нибудь можно сделать?

– Нет, – хрипло откликнулся Карлебах.

– Даже замедлить этот процесс никак нельзя? Или остановить на какое-то время? У вас ведь столько наработок и рецептов…

– Нет! – рявкнул Карлебах и, распахнув дверь, бросился вон из комнаты, едва не столкнувшись с Лидией, которая как раз в эту минуту заходила в коридор в сопровождении слуги. Протиснувшись мимо нее, Карлебах почти бегом удалился прочь.

– Профессор? – недоумённо оглянулась Лидия.

– Заходи, – позвал Эшер. – Этому человеку нужна твоя помощь.

Лидия поспешила в комнату и, не обращая внимания на присутствие посторонних, натянула очки.

– О господи…

Шурша нижними юбками, она опустилась на колени и открыла медицинскую сумку.

– Граф Мизуками, – подал голос Джеймс, пока Лидия возилась с инструментами, – позвольте представить вам мою жену, доктора Эшер…

Мизуками и Лидия обменялись дежурными кивками. Пока она осматривала лицо и рот Ито, граф тихо пересказал ей то, о чём уже рассказывал Эшеру, включая подробности пятничного вечера. Лидия проверила давление и пульс, осмотрела руки молодого самурая – кутикула на пальцах кровоточила, потому как ногти уже начали твердеть и удлиняться, – а затем заглянула в зрачки. Ито, судя по всему, ничуть не беспокоил электрический свет, даже когда его направляли прямо в глаза.

Ему причиняло боль только солнце.

Однако, когда Лидия потянулась снять с него бинты, молодой человек неожиданно оттолкнул её с такой силой, что она рухнула на матрасы. Вскочив на ноги, он бросился в угол комнаты, а когда Мизуками попытался догнать его, обернулся и что-то закричал на японском.

Граф молча выслушал его, сочувственно глядя, и Ито, дрожа всем телом, добавил ещё несколько слов – тихо и отчаянно. Мизуками ответил – и Ито проговорил что-то ещё, и теперь в его голосе слышалась агония. Эшер с жалостью и отвращением понял, что это последние слова, которые самурай произносил, будучи в здравом уме и трезвой памяти. А затем он повернулся лицом к стене, медленно опустился на колени, а после и вовсе скукожился, свернулся калачиком в самом дальнем углу, куда не доставал свет солнца.

Охваченная ужасом и жалостью, Лидия шагнула было к нему, но Джеймс удержал её.

Мизуками опустился на колено, разглядывая телохранителя, а затем вернулся к Эшерам, замершим возле подушки и тазика с окровавленными тряпками.

– Он спит.

На несколько долгих мгновений в комнате повисла тишина. Атташе хорошо умел держать лицо, но и ему требовалось время, чтобы справиться с бурей в душе.

– Что он сказал? – негромко уточнила Лидия.

– Он сказал: «Они зовут меня, они захватывают мой разум, я больше не могу им противиться».

Эшер с женой переглянулись. Им обоим доводилось познакомиться со способностью некоторых вампиров проникать и даже изменять сновидения живых. И нашёптывать им всякие мысли.

– Как только стемнеет, он попытается выбраться, – тихо проговорил Эшер. – Не сегодня, так завтра. Он будет стараться воссоединиться с ними. Мне жаль.

Мизуками едва заметно кивнул.

– Тут уж ничего не поделаешь.

– С вашего позволения, граф, я хотел бы последовать за ним, когда он отправится в путь. Я хочу выяснить, нет ли их в городе.

– Весьма мудро с вашей стороны, Эшу-сенсей, – откликнулся Мизуками равнодушно-усталым тоном.

– До тех пор, полагаю, стоит держать Ито-сана взаперти.

– Безусловно. Я сделаю всё, как вы скажете. Благодарю вас, – граф низко поклонился. – И вас также, доктор Эшу, – следующий поклон предназначался Лидии. Тёмные глаза Мизуками за толстыми стёклами очков и сами как будто остекленели – чувствовалось, как он старательно прячет все мысли и чувства, клокочущие внутри.

– Мне очень жаль… – начала было Лидия, но граф снова покачал головой.

– Тут уж ничего не поделаешь, – ответил он. – От лица моего слуги приношу вам извинения за нанесённый удар – будь Ито в своём уме, он ни за что не посмел бы поднять на вас руку. Он ведь вырос в моём доме, – добавил Мизуками. – Ито – сын одного из самураев моего отца. Спасибо, что пришли и попытались помочь.

Карлебах дожидался их в гостиной – единственной комнате в этом маленьком домике, обставленной на европейский манер, с диванами и креслами. Старик отрешённо смотрел в окно на освещённые ярким зимним солнцем пекинские улицы.

Мизуками снова обратился к слуге, и Эшер, уловив слова «дзинрикиша га нидай» — «две рикши», – тут же вмешался:

– С вашего позволения, граф, мы с профессором предпочли бы вернуться в гостиницу пешком.

Лидия – конечно же, стащившая очки перед тем, как выйти из комнаты Ито, – оглянулась, вопросительно открыв рот, но, перехватив взгляд мужа, передумала и лишь спокойно уточнила:

– В таком случае встретимся за обедом?

Мизуками проводил Лидию до крыльца, где дожидалась его личная повозка, подал руку, помогая забраться, и протянул тщательно упакованный свёрток с кусочками окровавленной марли. Когда рикша бодро уволок повозку по аккуратной улочке японского посольского комплекса, похожего на казармы, граф сопроводил Эшера и Карлебаха к задним воротам, выходившим на улицу Лагрене, и попрощался, ещё раз поклонившись.

Как только он ушёл, Эшер подцепил Карлебаха под локоть и тихо поинтересовался:

– С Матьяшем случилось то же самое, да?

Впрочем, в глубине души он уже знал, каким будет ответ.

Карлебах тяжело вздохнул.

– Матьяш… – прошептал он, и в этом тихом шёпоте слышались отголоски плача царя Давида: «Сын мой, Авессалом, сын мой, сын мой… о, кто дал бы мне умереть вместо тебя…»

За высокой задней стеной французских казарм раздалась переливчатая трель свистков, возвещающих об утреннем построении, а следом – отрывистые крики офицеров. На противоположной стороне дороги ослепительно сияли на солнце выкрашенные в белый кирпичные стены таможенного двора. Эшеру подумалось о молодом человеке в одной белой набедренной повязке, которого они оставили лежать в самом тёмном углу – тот ведь так и не очнётся от своего мертвенного сна до самого заката…

А когда солнце всё-таки скроется, вспомнит ли Ито – спасший тогда, в горах, жизнь и Карлебаху, и самому Джеймсу, – собственное имя, лица близких, родные острова?..

«Тут уж ничего не поделаешь», – сказал Мизуками.

Некоторое время они с Карлебахом шагали молча.

– Он приходил на мои лекции о фольклоре, – наконец проговорил профессор таким тоном, словно беседа длилась уже не первый час, – потому что хотел, как он сам говорил, «узнать получше народ», чтобы «освободить его». Как будто представительство на политической арене для простых людей ценнее, чем защита от разорительных налогов или от призыва их сыновей в армию… Матьяш Урей… Он, видишь ли, учился на юридическом факультете и был из той породы оголтелых революционеров, которые дерут глотки в политических клубах, требуя независимости для Венгрии, и безмерно гордятся толщиной досье, собранного на них полицией.

– Вы сказали мне, что он участвовал в венгерском освободительном движении, – отметил Эшер. – Я всё гадал, каким образом он попал к вам.

– Так и попал, – старик бессильно опустил голову, как будто под весом тяжкой ноши. – С тех пор, как мне стало известно о существовании вампиров, я начал искать упоминания об их деяниях повсюду: в газетах, отчётах, рассказах путешественников. Сначала о вампирах, а затем и об Иных. Я подрядил Матьяша собирать слухи от моряков, солдат и работяг из речных доков, у тех, с кем не мог поговорить сам – тех, кто начал бы обзывать меня «жидом», сбил бы с головы шляпу и гонял её по земле ногами ради потехи. Матьяш, в свою очередь, хотел узнать, что я ищу. И почему я расспрашиваю о тех или иных вещах.