Барбара Хэмбли – Князья Ада (страница 13)
– Полагаю, на сегодня мы увидели достаточно, – проговорил Джеймс, и Карлебах вздрогнул, как от выстрела. – Мы выяснили, где находится шахта, и убедились, что в ней обитают те самые твари, которые встречались вам в Праге.
– Да, – не сразу откликнулся Карлебах. – Да, безусловно, ты прав…
– Мы не знаем, сколько их тут и как глубоко в шахте они прячутся – и в какой конкретно момент после заката пробуждаются от спячки.
Карлебах кивнул. На секунду Эшеру почудилось, словно профессор хотел сказать что-то ещё, но вместо этого отвёл взгляд и пробормотал:
– Всё верно. Нам лучше… нам лучше уйти.
Он вёл себя так, словно, проехав полмира и добравшись до нужной точки, совершенно не знал куда двигаться дальше.
И что делать.
И зачем он вообще сюда приехал.
Они вместе вернулись к зеву пещеры, где в лучах закатного солнца их дожидались остальные члены поискового отряда – сержант Уиллард и рядовой Барклай, Ляо Хэ со своей собакой и доктор Бауэр. По пути Карлебах дважды остановился, оглядываясь в темноту тоннеля.
И Эшер всякий раз гадал, что он пытается там разглядеть.
Глава шестая
– Это место зовётся храмом Бесконечной Гармонии, – как и большинство русских дам из благородных семей, баронесса Татьяна Дроздова свободно изъяснялась на французском, так что беседовала с Лидией на этом языке и на нём же обращалась к трём «мальчикам»-рикшам, добрых две мили тащившим всю её компанию от Посольского квартала бодрым шагом. Выбравшись из повозки, баронесса расплатилась и властно указала пальцем на утоптанную грязь переулка:
– Ждать здесь, всем троим, – «мальчику», выслушивающему указания баронессы, по наблюдениям Лидии, было как минимум шестьдесят – он был достаточно стар, чтобы сгодиться госпоже Дроздовой в отцы, и уж точно слишком стар, чтобы таскать дородных русских дам по закоулкам Пекина. – Десять центов.
– Десять центов всем троим, – седоволосый рикша указал сначала на себя, а затем на двоих ребят помоложе, дотащивших повозки Лидии и молоденькой большеглазой сеньоры Джаннини – жены ещё одного дипломата, – а также двух широкоплечих русских телохранителей баронессы до самого начала Шёлкового переулка, уходящего вправо. – Десять центов, десять центов.
«Судя по всему, – подумалось Лидии, – старик имеет в виду, что за время простоя, пока три благородные леди будут осматривать храм, нужно заплатить по десять центов каждому из рикш».
– Десять центов, десять центов, – охотно согласилась баронесса. Она почти не говорила по-английски, но, судя по всему, неплохо понимала пиджин[24] – основной язык общения всех слуг и рикш в городе. – Конечно же, они тут же убегут, если кто-то предложит им одиннадцать, – добавила баронесса, переходя на французский, и поправила вуаль на плоской старомодной шляпке. – Но в Шёлковом переулке рикши встречаются на каждом углу, так что мы ничего не потеряем.
Прошлым утром за чашечкой чая сэр Джон Джордан пообещал Лидии организовать прогулку по городу в компании кого-нибудь из старших дам из местного европейского круга. Обычно новоприбывших брала под своё крыло леди Эддингтон, старшая из женщин Британского квартала, – но сейчас, убитая горем, она не могла уделять никому внимания. Однако полтора года назад, во время поездки в Петербург, Лидия познакомилась с кузиной баронессы Дроздовой, а уж та никому не собиралась уступать своё священное право досыта накормить любого гостя впечатлениями. Когда Лидия осторожно поинтересовалась, не сможет ли сэр Джон каким-то образом добыть приглашение и для сеньоры Джаннини, тот улыбнулся привычной лениво-интеллигентной улыбкой и ответил: «Положитесь на меня, мадам».
Паола Джаннини как раз и обнаружила тело Холли Эддингтон в тот злополучный вечер – именно на её крик сбежались остальные гости. Однако, пообщавшись с баронессой, Лидия заподозрила, что сэр Джон, судя по всему, решил, что миссис Эшер уже наслышана о характере этой женщины и поэтому пожелала взять в компанию кого-то ещё, чтобы легче переносить её общество.
Вооружившись путеводителем, баронесса уверенно направилась во внутренний двор храма через резные ворота, покрытые облупившимся зелёным лаком.
– Сейчас вы увидите стоечно-балочные потолочные конструкции, – властно заявила она, – основное здание называется «чэньфань» и неизменно располагается окнами на юг – здесь находятся самые роскошные помещения всего комплекса.
За время пути из Саутгемптона Джеймс описывал жене Пекин как дебри зданий и переулков, похожие на коробки-головоломки, нагромождённые друг на друга. Без очков – те бы непременно и бесповоротно испортили всё впечатление от роскошного ансамбля из платья и шляпки в тёмно-зелёных и лавандовых тонах – Лидия видела вокруг пугающий лабиринт из серых закоулков, ярких и грязных вывесок над лавками, залитый ярким, слепящим солнцем, полный самых невероятных звуков и запахов. В мешанине высоких надвратных башен и узких, как кошачьи лазы, хутунов, переплетающихся с широкими прямыми парадными улицами, наводнёнными людьми, повозками и скотом, нельзя было не то что отыскать путь, а и вовсе понять, где ты находишься.
Все рикши работали на хозяев своих повозок – так рассказывала Паола, пока возницы тащили всю компанию по улице, лавируя между телегами, носильщиками, продавцами сладостей, уборщиками нечистот и пожилыми мужчинами, разносящими клетки с птицами. В этом смысле рикши походили на лондонских извозчиков: чаще всего они ночевали в том же сарае, где стояли повозки, и в большинстве случаев находились в кабальной зависимости от своих хозяев за какие-то иные блага. Такая форма заработка уходила корнями в криминальное подполье, где заправляли ростовщики и владельцы борделей, а также те, кто нелегально приобретал оружие у армии и перепродавал Гоминьдану.
– Поэтому, как вы понимаете, с нами едут телохранители, – итальянка махнула рукой за плечо, где в третьей рикше ехали Корсиков и Меншиков, могучие усатые казаки, словно сошедшие со страниц «Баллады об Иване Скавинском-Скаваре»[25]. – Сказать по правде, за время пребывания в Китае у меня ни разу не возникало ни малейших неприятностей – президент республики весьма дорожит дружбой с европейскими державами, – однако я всё равно не рискнула бы отправиться в город без сопровождения.
Паола говорила по-французски – также как баронесса и все остальные обитатели Посольского квартала, кроме разве что американцев, которым, по мнению Лидии, и английский-то давался с трудом.
Миссис Эшер повертела головой, рассматривая серые стены хутунов, открытые ворота, за которыми виднелись дворики, полные играющей ребятни и развешанного белья, и тщетно попыталась понять, где они находятся. То там, то тут из-за стен выглядывала какая-нибудь симпатичная крыша, выложенная ярко-красной или зелёной черепицей и отделанная золотом, но стоило завернуть за какой-нибудь очередной угол – и ориентир мгновенно терялся из виду.
И Паола, и баронесса предупреждали Лидию о царящей в переулках вони, но здесь пахло отнюдь не так скверно, как в Константинополе.
Впрочем, по мнению Лидии, ничто не могло сравниться с запахами Константинополя.
Храмовый дворик оказался маленьким и тесным, загромождённым голубятнями и каменными садками для рыб. Однако здесь царило удивительное спокойствие – словно шумные городские улицы остались где-то далеко-далеко.
Во дворе возвышалась пара древних вязов, а возле одного из боковых строений обнаружился молодой монах в коричневом облачении, неуклюже подметающий утоптанную землю. Двойная крыша основного здания сплошь заросла зеленью, придавая ему вид угрюмый и запущенный. На ветхих ступенях дремал палевый пёс, а в проёме виднелся суровый лик, взиравший на входящих из ниши в дальней стене в окружении вышитых знамён, бумажных фонариков и мисок с подношениями – конфетами, фруктами, засахаренными арбузными семечками, кунжутными шариками и рисом.
– Это Гуань Юй[26], бог войны, – пояснила баронесса. – По словам сэра Джона, этот человек существовал на самом деле. Забавно, что они превратили живого генерала в божество! Это всё равно что построить храм Наполеона и проводить службы в его честь. Впрочем, во французском посольстве наверняка найдётся парочка-другая идиотов, которые заняты именно этим…
– Вероятно, он снискал великую славу, – Лидия вгляделась в ярко-алое лицо с огромными глазами, таращащимися из-под густых чёрных бровей. Запах благовоний немилосердно бил в ноздри.
– А это Гуаньинь, богиня милосердия, – Паола указала на восточную стену, где во второй нише на затейливом, похожем на цветок лотоса постаменте, возвышалась статуя женщины в струящемся одеянии. Даже издали было заметно, что на лице статуи отражается безмятежная красота, свойственная тому, кто прозревает будущее далеко наперёд и твёрдо знает, что всё будет хорошо. – Говорят, что Гуаньинь была принцессой, достигшей нирваны через медитации и благодеяния, однако за миг до того, как она перешагнула порог Небесных врат, за её спиной раздался плач ребёнка во тьме мира людского – и Гуаньинь вернулась обратно. – Паола перекрестилась. В сумраке храма чёрная ленточка-чокер на шее итальянки подчёркивала черноту волос и бледность кожи лица, похожего на лик Мадонны на картинах её соотечественников. Лидия отметила, что сеньора Джаннини, похоже, на пару-тройку лет моложе её самой и к тому же отличается мягкостью обращения – хотя, возможно, такой она казалась на фоне госпожи Дроздовой. – Мне нравится думать, что в образе Гуаньинь они почитают Святую Деву…