– А как он называл вашу сестру?
– Сокровище. Он называл ее «мое сокровище».
В твоем голосе – звон разбитого стекла, которого, как ты надеешься, я не услышу. Как я могу его не заметить, когда вдруг, несмотря на гул общего разговора, мы словно оказались в комнате одни? Вино развязало тебе язык, и в этот момент откровенности я испытываю одновременно неловкость и озарение. Вот наконец передо мной настоящая Белль – та женщина, которая, как я подозревал с самого начала, скрывалась за фальшивыми улыбками. Которая не управляется шестеренками и рычагами. Именно в это мгновение, с этим мимолетным замечанием, когда завеса упала, и ты ненадолго обнажилась, я понимаю, что на самом деле пропал.
Черт тебя побери!
Когда переходим к рыбному блюду, я меняю тему и говорю, что вдали от дома все кажется вкуснее.
– Или, может быть, это потому, что из-за войны у нас в Англии стал такой скудный рацион. Продажа сахара, масла и бекона теперь ограничена карточками, и, ходят слухи, если дело затянется, то карточки введут и на другие продукты. Надеюсь, США будут лучше подготовлены, чем мы.
– Мой отец говорит, что на этот раз нас втягивать не будут. Прошлая война научила нас не лезть в Европу. Тедди тоже так считает.
– А вы что думаете?
Ты дергаешь плечами в слабом намеке на пожатие.
– Я об этом не думаю. Совсем.
Твой ответ меня раздражает. Такое равнодушие, как будто я спросил о какой-то абстрактной математической задаче.
– Слишком заняты?
– С женщинами обычно не советуются по поводу войн. Мы посылаем наших мужей, братьев и возлюбленных умирать, заботясь о доме в их отсутствие, затем о том, что от них осталось, когда они вернутся домой – если они все же вернутся, – но нас редко спрашивают, что мы думаем.
Мое раздражение улетучивается, когда я перевариваю твой ответ. Я удивлен и рад, что ты не так равнодушна – и не так пуста, – как я боялся изначально. Открытие меня странно обрадовало.
– Отличный ответ для человека, который не особенно задумывается над этой темой.
– А у вас какие мысли? У вас они, наверное, есть. Признайтесь, вы злы на нас, янки, так же, как и все остальные в вашей стране?
– Мы не злы. Мы боимся того, что может произойти, если Соединенные Штаты останутся в стороне. Гитлер, конечно, надеется, что вы не вмешаетесь. И пока он, судя по всему, добивается своих целей.
– Полагаю, что вы интервенционист.
– Я наблюдатель. Всего лишь слежу за событиями с далекого берега.
– Кстати, о дальних берегах. Вы так и не сказали, что привело вас к нашим.
Смотрю в свою тарелку, сосредоточенно вытаскиваю косточки из лосося.
– Разве?
– Да. Вы только заявили, что ищете приключений.
Поднимаю на тебя взгляд с невинной улыбкой.
– Разве не все мы этим заняты?
Ты киваешь, как бы признавая, что я уклоняюсь от ответа.
– И как, нашли то самое приключение?
– Еще нет, но я здесь всего несколько недель.
– Надолго планируете задержаться?
– На данный момент это открытый вопрос. Полагаю, пока не получу то, что мне нужно.
– А именно?
– О нет, давайте не будем повторяться. Спросите меня о чем-нибудь другом.
– Что ж, хорошо. – Ты аккуратно промакиваешь губы салфеткой, оставляя на ней гранатовый след помады. – Давно вы начали писать?
Мои глаза все еще прикованы к салфетке, к отпечатку твоего рта, и на мгновение я глупо смущаюсь. Вопрос задан простой, совершенно безопасный. Такой можно задать на первом свидании. Велю себе дышать ровнее и расслабиться.
– Не могу припомнить, когда этого не делал, – наконец удается мне вымолвить. – Мой отец был журналистом, и я хотел стать таким же, как он. Когда мне было десять лет, он поставил в своем кабинете второй небольшой письменный стол и подарил мне одну из своих пишущих машинок, огромную блестящую черную штуковину, которой я пользуюсь до сих пор. На такой же машинке печатал Хемингуэй. Мой отец был большим его поклонником. Я сидел там часами, набирая всякую ерунду. Потом отец читал то, что я написал, отмечая ошибки карандашом и оставляя советы на полях: «подбирай более сильные глаголы», «меньше неопределенности с эпитетами», «говори только самое важное и предоставь остальное воображению читателя». Он был моим первым редактором и любителем «нашей дорогой старой колонии», как называл Штаты. Вероятно, именно поэтому я сейчас здесь. Отец любил Нью-Йорк, и в его рассказах город выглядел чудесным.
– Полагаю, он ужасно вами гордится.
– Он умер, к сожалению. Почти десять лет назад. Однако мне хотелось бы думать, что отец гордился бы мной, будь он жив.
Твой взгляд смягчается.
– Мне очень жаль.
Это стандартный ответ, когда кто-то упоминает о смерти, дежурная вежливость, но твой дрогнувший голос подсказывает мне, что ты говоришь от души. Потом я вспоминаю, как Голди рассказывала мне, что ты потеряла мать в юном возрасте. Долгая болезнь, не помню какая. Помню только, что она умерла в какой-то частной больнице на севере штата. Это был один из тех фрагментов, которые ты просто собираешь в папку на случай, если в какой-то момент он понадобится для предыстории, но в моем представлении слова о ее смерти никак не связывались с человеком из плоти и крови, потому что тогда ты не была плотью и кровью. Теперь же, когда ты сидишь так близко, что наши локти иногда соприкасаются, та история воспринимается совсем по-другому.
– Спасибо. Очень мило с вашей стороны.
– А ваша мать? Она…
– Мать жива, однако осталась в Беркшире. Я надеялся, что она поедет со мной, но отец похоронен на кладбище в Кукхэме, и мама отказалась его бросать. Ослиное упрямство – так она говорила о моем отце. Они были очень похожи друг на друга, эти двое. Союз, заключенный на небесах, если вы верите в подобные вещи.
– А вы верите?
Твое лицо не выдает эмоций, но в вопросе чувствуется нотка печали и оттенок смирения перед судьбой, которые невозможно скрыть. Мне удается улыбнуться, хотя улыбка, кажется, получилась извиняющаяся.
– Я видел это своими глазами, так что вынужден поверить. Однако это не я только что обручился. Поэтому более уместный вопрос: а вы?
Ты избавлена от необходимости отвечать, потому что появляется официант, который убирает наши тарелки и предлагает следующее блюдо. Я пью вино, пока меняют посуду. Осознаю, что говорил чересчур свободно, позволив личным подробностям проникнуть туда, где им нечего делать. Я редко бываю неосторожен, особенно в отношении такой опасной вещи, как правда, но ты оказываешь на меня странное влияние. Заставляешь меня позабыть, кто я и зачем сюда приехал.
Пока мы наслаждаемся новым блюдом, ты беседуешь с другим своим соседом – железнодорожником по имени Брейди, с которым я немного пообщался во время коктейлей. Притворяюсь, что полностью занят окровавленным куском говядины на своей тарелке, и слушаю обсуждение, разворачивающееся за столом. Похоже, все тут единодушно поддерживают Чарльза Линдберга – Счастливчика Линди, как его теперь называют, – и его заявление о том, что жестокости Гитлера в Европе не должны волновать США.
Наконец ты отодвигаешь от себя нетронутую говядину, поворачиваешься ко мне и продолжаешь разговор с того места, где мы остановились.
– Я никогда раньше не встречала писателя. Расскажите побольше о вашей работе.
– Что вы хотели бы узнать?
– Вы сейчас что-нибудь пишете? Возможно, роман о британце, любителе приключений, который пересек большой синий океан, чтобы узнать все о роскошных американцах?
– Так и есть. – В самом деле, именно такова моя задумка, хотя это не вся правда. Всю правду ты узнаешь позже, но к тому времени ущерб будет уже нанесен. Пора сменить тему, прежде чем ты станешь слишком любопытной. – Теперь моя очередь задать вопрос. Одна птичка нашептала мне, что вы недавно приобрели несколько лошадей из Ирландии. Это ваше собственное увлечение или из-за любви вашего избранника ко всему, что связано с лошадьми?
– И кто же эта птичка? Она сегодня тоже здесь?
– Я не говорил, что птичка – «она», но да.
Твой взгляд перемещается на противоположный конец стола, где Голди хихикает над какой-то шуткой твоего жениха. Некоторое время ты смотришь на них, задумчивая и сдержанная. Когда наконец возвращаешься ко мне, уголки твоего рта приподнимаются, придавая тебе слегка кошачий вид.
– И она не возражала, что мое имя всплыло во время вашего… интимного разговора?
Пожимаю плечами.
– Она не особенно ревнива, по крайней мере, в отношении меня. И не возражает, что я интересуюсь вами.
– Значит ли это, что я стану частью вашего романа? Поэтому вы появились рядом со мной во второй раз? Чтобы изучить современных американских женщин и затем написать о своих наблюдениях?
Смотрю на тебя поверх бокала, вопросительно склоняю голову набок.
– А вы хотели бы, чтобы о вас писали подобным образом? Двухстраничный разворот с фотографиями: «Один день из жизни американской наследницы».
Твои глаза предупреждающе сузились на случай, если мой вопрос не гипотетический.
– Не люблю, когда обо мне пишут.
Я широко, обезоруживающе улыбаюсь.
