Барбара Абель – Невинность палачей (страница 20)

Ее домашняя помощница умерла от сердечной недостаточности. У нее было слабое сердце, и оно не выдержало.

Грабителя пристрелил такой же юный придурок, как и он сам. Но разве в этом случае можно говорить о намеренном убийстве? Жермен Дэтти в этом сомневается. Пистолет с настоящими пулями попадает в руки подростка, который днями играет в свои компьютерные игры, – это должно было закончиться плохо. И подтверждение тому – ремарка его матери: «Тео, это не компьютерная игра!»

Этот мальчик – копия ее соседа напротив, она регулярно за ним наблюдает. Все мозги ушли в джойстик. Приключения – исключительно на диване. Жизнь – на экране компьютера или телефона.

Однако приходится признать, что с тех пор, как мать взялась запугивать их пистолетом и выстрелила кассиру в колено, положение стало серьезным. А Жермен этого не выносит – когда все становится серьезно. Это ее раздражает. Она слишком стара для таких глупостей. У нее не хватает терпения. И проблемные отношения в семействе Вы-все-у-меня-получите! (так она про себя их окрестила) – этого юного кретина, считающего себя властелином мира, и его матери, целиком отдающейся роли, которая ей не по силам, – ее совершенно не интересуют. Воспитание – оно как этикетка на продовольственном товаре: всегда указан срок годности. И когда он истек, продукт начинает дурно пахнуть. Воняет, как сегодня принято выражаться. Срок действия истек – и все, ваш билет недействителен…

Вот почему уже несколько минут Жермен молчит, хотя ей есть что сказать. Не хочется стать следующей жертвой судьбы, несчастливого случая, рокового стечения событий. А вот вернуться в родные пенаты, и по возможности с головой, руками и ногами на своем месте, – это ее вполне устроит.

Когда Алин Верду снова появляется в зале, Жермен Дэтти по ее взгляду понимает, что женщина прекрасно знает, что делает. Движения Алин энергичны и уверены. Жесты – точны, намерения представляются ясными. Сперва она подходит к кассиру и быстро, по минимуму, обрабатывает его рану: накладывает жгут, чтобы остановилось кровотечение, дезинфицирует, накладывает повязку и перевязывает колено бинтами, взятыми из аптечки в комнате отдыха. Гийом стонет, корчится от боли, шумно демонстрирует свои страдания, но Алин остается ко всему этому безучастна.

– Можете встать? – закончив, спрашивает она.

Гийом мотает головой. Он белый как простыня и вот-вот потеряет сознание. Алин берет инвалидное кресло Жермен, подкатывает его к кассиру и ставит так, чтобы оно оказалось у раненого юноши за спиной. Потом приказным тоном заявляет, что он должен помочь ей усадить себя в кресло. Хватает его под мышки, набирает в грудь побольше воздуха и поднимает, в то время как Гийом опирается о подлокотники.

Увозит его вглубь магазина. Через несколько секунд Жермен Дэтти слышит, как Алин возится, исторгает ругательство и просит сына помочь. Даже не разбирая слов, по тональности их голосов пожилая дама догадывается, что проблема в ее кресле. Гийом стонет, начинает просить, чтобы ему не делали больно.

Потом – тишина, наверное, еще более давящая, чем жалобы и плач кассира. Тома Пессен, Софи Шене и Леа Фронсак вопрошают друг друга взглядом, шепотом озвучивают вопросы, на которые никто не в состоянии ответить, изобретают гипотезы, не слишком оптимистичные, и те повисают в неопределенности относительно участи, им уготованной.

По прошествии двух-трех минут мать с сыном возвращаются. Мальчик толкает перед собой пустое кресло Жермен, которое и оставляет в шаге от заложников. Ему тоже досталось, судя по виду. Сработанная наспех повязка закрывает пол-лица, делая его неузнаваемым. Жермен Дэтти догадывается, что, помимо психологической травмы, у него на лице навсегда останется напоминание об этом отвратительном дне.

Алин снова берет пистолет и сжимает пальцами рукоять.

– Вы трое! – Она указывает на бухгалтера, рецепционистку и молодую мать. – Быстро встаете и следуете за нами!

– Что вы сделали с кассиром? – спрашивает Тома Пессен испуганно и подозрительно.

– Скоро узнаете, – холодно отвечает Алин.

Леа Фронсак заходится рыданиями.

– Отпустите меня домой, умоляю! – стонет она, окутывая Алин молящим взглядом. – Вы – мать, вы можете меня понять! Моему сыночку всего три, он остался один дома, и ему очень страшно! Умоляю! Я ничего не скажу, клянусь! Я вернусь домой и все забуду! Вы должны мне верить!

Мольбы не оставляют Алин равнодушной. Она отлично представляет, какие муки сейчас испытывает Леа. Страх, чувство вины, предположения одно другого хуже, ведь с мальчиком могло случиться что угодно… И тягостное ощущение беспомощности. Пожалуй, это единственное, что отличает их друг от друга. Алин испытывает тот же страх, то же чувство вины и так же мучается неизвестностью относительно будущего Тео. Но, по меньшей мере, она может еще попытаться ему помочь. И, чтобы защитить сына, ей нельзя рисковать. А освободить сейчас Леа – это риск.

– Да, я тоже мать, – хлестко отвечает она. – И, как мать, я бы никогда не оставила своего трехлетнего сына одного дома. Даже на пять минут.

Этот неистовой силы упрек обрушивается на Леа с жестокостью, присущей одной лишь правде. Опустошенная, молодая мать проваливается в протяжный стон отчаяния и тоски.

– Встать! – приказывает Алин, повышая тон, чтобы противостоять впечатлению, которое производит страдание Леа на ее материнское сердце, и чтобы заглушить ее стенания. – Тео, помоги этим троим подняться!

С ловкостью, которую еще пять минут назад в нем трудно было заподозрить, Тео помогает заложникам встать на ноги, после чего под угрозой пистолета Алин уводит их вглубь магазина. Подросток остается с Жермен.

Звук открывающейся двери… Потом она снова захлопывается.

Тишина. И снова те же звуки. Тревожно… Загадочно… Невыносимо.

Жермен Дэтти наблюдает за мальчиком, а тот, со своей стороны, не мигая смотрит на нее.

– Тебе, наверное, больно, – говорит она, вкладывая в голос все сочувствие, на какое только способна.

Выходит, надо признать, не слишком убедительно.

Тео не реагирует. Просто смотрит на старуху, не выказывая ни малейших эмоций. «Теперь-то он делает все, что говорит мать, – проносится в голове у пожилой дамы. – Жаль, что не послушался, когда она требовала отдать пистолет…»

– Ты в порядке? – предпринимает она новую попытку.

Никакого ответа.

– Ну, как хочешь, – вздыхает Жермен Дэтти.

Секунды утекают в напряженной тишине, и впервые с момента появления в мини-маркете грабителя Жермен посещает дурное предчувствие – это необъяснимое ощущение, которое отдается внутри как аварийный сигнал, раздражающий и настойчивый, и его нельзя отключить… Почему они увели остальных, а ее – нет? Где остальные и что с ними стало? Что такого могло случиться с ее инвалидной коляской? Что они с ней хотят сделать? Вопросы вертятся в голове, и ни на один она не находит хотя бы приблизительного ответа.

После паузы, которая кажется несоразмерно долгой, она наконец слышит шум в глубине магазина. Появляется Алин, лицо у нее озабоченное.

– Так, с этими управились, – заявляет она, и видно, что нервы у нее на пределе. – Мы уезжаем!

– Как будем выбираться? – с волнением спрашивает у нее Тео. – Через заднюю же дверь нельзя!

– Выбора нет. Поднимем жалюзи и выйдем прямо к машине.

– Это риск…

Алин отметает все сомнения. Они излишни.

– Другого решения я не вижу. Помоги посадить ее в кресло! – И она указывает на Жермен Дэтти, которая не упускает из этого диалога ни слова.

– Оставьте меня в покое! – возражает старуха. – Зачем я вам? Где остальные?

Алин и Тео хватают ее за руки и одним согласованным движением усаживают в инвалидную коляску.

– Могу я узнать, что происходит, или это слишком трудный для вас вопрос? – вопрошает она уже без своего обычного равнодушного сарказма.

– Приятно видеть, что некоторые вещи вас все-таки волнуют, – иронично откликается Алин, но ответа на вопрос не дает.

– А мне приятно видеть, что вы еще не совсем оглохли! – изрекает Жермен Дэтти, которая на этот раз сдержаться уже не может.

Она в своей коляске, но руки связаны за спиной и сидеть очень неудобно, на что она начинает громко жаловаться.

– Если вы вострите лыжи, было бы большой любезностью сперва меня развязать! Чем я могу вам навредить, в моем-то состоянии?

– Поэтому мы и заберем вас с собой! – сообщает ей Алин.

Алин Верду

Услышав, что мать и сын твердо намерены прихватить ее с собой, Жермен Дэтти разражается потоком протестов. Алин не обращает на язвительные ремарки пожилой дамы внимания. Она знаком дает Тео понять, что ей требуется помощь, чтобы переместить трупы, до сих пор лежащие на полу в центральном проходе, в боковой проход.

Начинают с Мишель Бурдье – хватают каждый за руку и тащат ее, тяжелую, к двери в подсобку. Труп еще не успел окоченеть и напоминает груду чего-то белесого и рыхлого. Кажется, что ее широко открытые глаза смотрят прямо на них, и не нужно иметь большую фантазию, чтобы разглядеть в пустых зрачках и упреки, и обвинения. Голова ее, болтаясь в ритме шагов, обвиняет не менее красноречиво.

– Не смотри на нее! – советует Тео мать, видя, что подросток не может оторвать глаз от этого жуткого зрелища.

Тео кивает и старается не смотреть. Через несколько мгновений они с чувством облегчения оставляют свою ношу возле входа в комнату для персонала.