Барбара Абель – Невинность палачей (страница 10)
Леа не может думать ни о чем другом. Приглушенный стон срывается с ее губ. Невозможно остановить поток картинок, мелькающих перед глазами: Эмиль перебегает из комнаты в комнату и зовет маму; и вдруг он понимает, что в квартире никого нет, он остался один; его охватывает ужас; маленькое личико сморщивается от страха и недоумения; по щекам текут слезы; все тело сотрясается от всхлипываний; он вдруг понимает, что мама его бросила – насовсем…
Ледяные тиски сжимаются, сдавливают ей внутренности – до тех пор, пока не остается сил терпеть. Дыхание становится прерывистым, каждый вдох дается с трудом. До конца не осознавая, что делает, Леа привстает, опирается на руку, поднимает голову…
– Лежать! – приказывает Жо и наставляет на нее пистолет. – На пол, дура, или больше никогда не встанешь!
Леа моментально втягивает голову, словно не хочет видеть угрозу, и закрывается судорожно подергивающимися руками.
– Умоляю, мой мальчик остался дома! – заикаясь и всхлипывая, бормочет она в отчаянии. – Он совсем один, и я должна…
– Заткнись!
И этот предупредительный окрик не сулит ничего хорошего. Леа осознает, что коммуникация невозможна. Тот, кто мешает ей вернуться к сыну, – не человек. Это – препятствие. Чудовище без лица. Черная балаклава и очки закрывают его черты, взгляд, душу. А как можно разговаривать с препятствием? Как принудить чудовище прислушаться к голосу рассудка? Как объяснить, если он не способен понять мотивы, которые ею движут? И молодая женщина снова погружается в состояние ступора, балансируя между нервным оживлением и полнейшим отупением. Сын дома совершенно один. И никто не знает, что он там, предоставленный сам себе. Она никого не может предупредить…
Нет, может! Мобильный тут, в сумочке, на расстоянии вытянутой руки!
Леа замирает. Новая надежда для нее – как энергетический толчок, спасительный и в то же время болезненный. Все ее помыслы сосредотачиваются теперь на сумочке, которую нужно открыть так, чтобы никто не заметил, после чего взять телефон и отправить текстовое сообщение.
Но кому?
Молодая женщина колеблется. От ее выбора зависит, станет ли у одной из сторон, участвующих в судебном разбирательстве за право опеки над сыном, одним козырем больше. В первую очередь, конечно, она думает о своей матери, которая готова все бросить и, не задавая вопросов, приехать и побыть с внуком. Но, к несчастью, мать живет в получасе езды на общественном транспорте. А если она решит взять машину, то и в тридцать минут не уложится. Нет, это слишком долго. Она все равно не успеет доехать до Эмиля, пока не кончился мультик.
А вот Фред живет совсем рядом, через пару улиц. Если попросить, через пять минут – а может, и меньше – он будет у Эмиля. Считаные мгновения – и сын в безопасности!
Вместе с тем Леа прекрасно осознает, что произойдет потом.
Когда выяснится, что она оставила их трехлетнего сынишку дома одного, без присмотра, Фред, конечно же, обвинит ее в небрежности и безответственности, дискредитируя тем самым в глазах судьи по семейным делам. Он потребует единоличной опеки над сыном, без тени сожаления разрушит бесценную связь между мальчиком и его мамой… Легко представить, каких ужасов наговорит Фред о ней сыну, какие убийственные обвинения полетят в ее адрес! И он ни на секунду не задумается, сколько горя это может причинить мальчику…
Можно связаться с Фредом.
Остается только решить, готова ли она принять последствия.
Дилемма… О, как это ужасно, невыносимо!
В минуту сомнения и душевных терзаний мысль, что можно попросить помощи у сил правопорядка, даже не приходит Леа в голову. Ее мысли кружат вокруг единственной навязчивой идеи – убедиться, что ее Эмиль в безопасности и под присмотром ответственного взрослого.
Она проглатывает комок в горле. Смотрит по сторонам, стараясь определить местонахождение всех действующих лиц, выбрать самый лучший момент, оценить степень угрозы и риска.
С величайшей осторожностью она просовывает руку в сумочку и медленно, аккуратно ощупывает каждый предмет. Бумажник, пакетик жвачки, гигиенические салфетки, связка… Леа застывает, когда раздается характерное позвякивание ключей. Закрывает глаза, потому что боится даже посмотреть в сторону грабителя, задерживает дыхание…
И ничего не происходит.
Еще осторожнее она перебирает содержимое сумочки. Наконец пальцы натыкаются на прямоугольник смартфона и схватывают его. Слава богу, нашла! Леа вынимает руку из сумки – очень медленно и бесшумно. Она сосредоточена на этом движении, и ей удается наконец ценой нечеловеческого усилия извлечь телефон из сумки так, чтобы налетчик не заметил.
Сердце рвется из груди, и Леа кажется, что каждый стук эхом отдается в помещении, в такт ее панике.
Дрожащие и влажные пальцы скользят по сенсорному экрану. Она снимает пароль, ищет иконку «SMS-сообщения». Ей видна только часть экрана, а повернуть голову нельзя, поэтому приходится до боли напрягать глаза. И лежит она, как назло, лицом к этому типу! Как это безумно трудно – координировать свои движения, справляться с паникой, наблюдать, что происходит вокруг, и одновременно набирать текстовое сообщение на мобильном… Она прокручивает список контактов скрюченным пальцем и никак не может решиться. Неужели уберечь сына от травматичной ситуации можно только ценой утраты контакта с ним в будущем?
Здравый смысл или стратегические соображения? Ее сердце сжимается, болит, задыхается под невероятным грузом выбора…
Леа останавливает прокрутку на имени «Фред», и боль в сердце становится еще более едкой. Сосредоточившись на важности момента, она уже не видит ничего вокруг себя, теряет терпение, издает стон, замирает…
Проходит секунда, вторая…
– Что это ты делаешь? – истерично взвизгивает голос у нее над головой.
И в тот же миг ледяной металл дула грубо утыкается ей в висок.
Леа вскрикивает от страха, инстинктивно вскидывает руки. Смартфон выпадает, ударяется об пол и отлетает к ногам Жо.
Жоаким Фалле
– Твою мать!
Жо смотрит на смартфон на полу, и эмоции – горючая смесь из ярости, страха и паники – захлестывают его. Эта дрянь позвонила в полицию! В гневе он заносит ногу, чтобы одним неумолимым ударом отбить мерзавке голову… Леа вскрикивает еще громче, и на короткий миг мужчина отвлекается. Этого хватает, чтобы пробормотать несколько слов, заставить его усомниться в своих выводах и… повременить с расправой.
– Я никому не успела позвонить! Я не успела!
Жо в ответ только морщится, знаком давая понять, что ничего не желает слышать. Конечно же, она врет, хитрит. Таким, как она, нельзя доверять.
– Проверьте сами в истории звонков и сообщений! – кричит молодая женщина в страхе, что в любую минуту получит удар ногой в лицо. – Сжальтесь, не надо меня бить!
Жо колеблется. Ему нравится слушать, как эта дамочка умоляет его о снисхождении. Невыразимое удовольствие – ощущать ее страх, смотреть, как она пресмыкается перед ним, корчится у его ног, а ведь еще несколько минут назад ей, как и остальным, было на него плевать, он вызывал только гадливость и презрение…
– Ну давай, упрашивай меня! – приказывает он вдруг металлическим голосом.
Леа ошеломлена этим неожиданным требованием.
– Проси! – повторяет мужчина все тем же тоном.
– Прошу, умоляю! – спешит она подчиниться. – Ради бога, не причиняйте мне вреда!
– Еще!
И тут Леа понимает, что он ее слышит.
– Пожалуйста, отпустите меня! Мой маленький сын остался один дома. Обещаю, я никому ничего не скажу! Он ждет меня, ему всего три годика! Мне нужно домой! Я вас умо…
– Заткни пасть!
Возвышаясь над ней всей своей массой, Жо угрожающе смотрит на молодую женщину, и этот взгляд… он как плевок, растянутый в пространстве, неумолимо стремящийся к земле, ко дну, в самую глубину. Вот оно, настоящее лицо порядочности! Грязь под слоем лака. Приглушенный духами тошнотворный запах дерьма, который не спрячешь. И это принято считать нормой, таких уважают, ставят всем в пример! Такие легко находят себе место в обществе. А его эти люди презирают и осуждают, притом что сами способны оставить трехлетнего малыша наедине со страхом, тишиной и удручающим чувством, что все тебя бросили!
Flash…[8] Перед глазами стремительно мелькают картинки. Крик застрял в горле, во рту – соленый вкус слез, внутри все сжимается, живот сводит, выкручивает, к горлу поднимается тошнота… Жо помнит, как боялся в детстве пустоты и тишины. Помнит часы, проведенные в ожидании матери, когда единственным компаньоном его был страх, что она вообще никогда не вернется. И как он старался не шевелиться, чтобы не пропустить легчайшего шороха со стороны лестничной клетки. Секунды, застывшие в боязни. Объятия одиночества. Тяжкое бремя неведения… Всхлипы, которые часами копятся в груди, превращаясь в компактный сгусток, мешающий дышать. Какой нужно быть матерью, чтобы оставить своего малыша дома одного?
Воспоминания, приправленные ядом горечи, – и кровь вскипает, словно в нее плеснули кислоты. Отвращение ко всем этим людям начинает душить его изнутри, потому что он чувствует себя пристыженным, потому что в очередной раз он оказался на стороне зла. Плохой, уродливый, вонючий, внушающий страх… И у его ног – женщина, которая дрожит и плачет. Аккуратненькая, в одежде, которую наверняка не носит два дня кряду. Такие никогда не лезут без очереди, и жизнь у них похожа на ленточный конвейер, который движется медленно, всегда по прямой и с неизменной скоростью…