Б. Истон – Рок-звезда (страница 22)
– Эй, почему на тебе мамин халат? – рассмеялся Ганс.
– Во-первых, – поднял Трип руку перед самым носом Ганса, проходя позади нашего кресла и хватая из коробки на барной стойке кусок остывшей пиццы, – это сексизм. Во-вторых, – он откусил кусок и продолжил с набитым ртом, – когда вы вчера смылись, тут все как с ума посходили.
– О, черт. Ты что, дал Виктории со Стивеном завлечь тебя в групповушку? – спросил Ганс, шутя только наполовину.
– Ну, скажем так, я обнаружил, что мне чертовски идут косички.
Я завизжала. Ганс застонал. А Трип, с набитым пиццей ртом, просиял.
– Пф-ф-ф. Шутка. Я бы ни за какие коврижки не дал Стивену коснуться моих бубенцов, – глаза Трипа зажглись. – Кстати, о бубенцах – кое-кто, похоже, тут всю ночь прозвенел! А? Я прав? – Трип ткнул в мою сторону недоеденным куском пиццы. – Что, детка, небось, будешь сегодня хромать весь день?
Я рассмеялась, а Ганс, пытаясь казаться сердитым, уставился на Трипа.
– Да, мне фигово, – сказала я, подмигивая Гансу перед тем, как повернуться к Трипу. – Если честно, не знаю, как я выживу. Думаю, он мог достать мне до самой селезенки.
Пожав плечами, Трип снова откусил пиццу.
– Звонить-то, оно не просто так. Но ты поправишься; у тебя наверняка там две селезенки. А если вдруг нет, то ГДЧ наверняка отдаст тебе свою. Он такой милый.
Я снова посмотрела на Ганса, который ответил мне тихой улыбкой. Такой, при которой кончики рта еле поднимаются, но которую выдают ямочки на щеках и сияющие глаза.
– Знаешь, – сказала я так тихо, чтобы меня услыхал только он. – У меня всегда была слабость к парням с тату, которые готовы умереть за меня.
Улыбка Ганса растеклась на все лицо, а его взгляд упал на мои губы.
– Ну что ж, ты такого и нашла, – сказал он, нагибаясь и целуя меня. – Мое сердце уже у тебя, почему бы не добавить к нему селезенку?
Пока я в восторге целовала своего большого плюшевого мишку с татуировками, Трип воскликнул:
– Блин, а это неплохо! – постучав по барной стойке коркой пиццы, он пропел: –
Мы с Гансом заржали. Мне так нравилось, как он смеется. Было так хорошо ощущать его твердое, теплое тело вокруг моего, холодного и маленького. Его утреннюю щетину на своей щеке. Мне нравилось, как он буквально носил свое сердце на рукаве, записывая стихи ручкой на сгибе локтя. Мне нравилось, что Ганс был достаточно сильным, смелым и уверенным в себе, чтобы оставаться уязвимым и открытым. Чтобы показывать мне свои чувства, не боясь отказа или насмешек. Может, он и не был таким крутым и агрессивным, как Рыцарь и Харли, но, по мне, Ганс был гораздо бесстрашнее.
Но больше всего мне нравилось то, как он любил меня. Ганс возник в моей жизни, и в ней как будто повернули выключатель. Я внезапно получила доступ к краскам, которых никогда раньше не видела. К чувствам, которых не испытывала. К воспоминаниям, утраченным в другой жизни. И к уровню близости, про существование которого даже не догадывалась. Я нашла свою родственную душу.
Теперь только оставалось рассказать об этом моим родителям.
Часть II
14
– Смотри, Ринго он нравится, – сказала я, глядя, как наш золотистый ретривер наклоняет голову набок, чтобы Ганс почесал его за ухом.
– И папе твоему тоже, – ответила мама, протягивая мне очередную вымытую тарелку. – У них много общего.
Я снова заглянула в гостиную. Папа сидел на диване, где вообще проводил бóльшую часть времени, держа в руках свой обожаемый вишневый «фендер стратокастер» и рассказывая Гансу про дни своей славы в 60-х и 70-х, когда он был длинноволосым рокером. У Ганса в руках был «лез пол», который папа дал ему подержать, но он явно уделял больше внимания Ринго, чем папиным историям боевой славы. Не то чтобы папа это замечал. Папа был в режиме монолога. Так что Гансу надо было просто кивать в нужных местах.
Я подошла к кухонной стойке, куда мама сложила еще несколько мокрых тарелок, и начала вытирать их.
– Ой, да, у них же
Не глядя на меня, мама начала отмывать сковородку от соуса спагетти. Вода была такой горячей, что от нее шел пар. Мамины брови были нахмурены, а длинные рыжие волосы, обычно рассыпанные по плечам, были заплетены в тугую косу.
– Мам, что-то не так? Он тебе не нравится?
Улыбнувшись одним только ртом, мама обернулась ко мне, протягивая начисто отмытую сковородку.
– Да нет, он очень милый. Красивый. И добрый. И сразу видно, что без ума от тебя. Ты заслуживаешь, чтобы с тобой обращались как с принцессой, особенно после… ну, ты знаешь.
– Значит, ты согласна, если я поживу у него пару недель?
– Детка, я уже давно поняла, что говорить тебе «нет», это все равно что тушить костер бензином, – мама печально улыбнулась. – Но я буду по тебе скучать. Не могу поверить, что ты уже поступила в университет и уезжаешь из дома. Тебе же всего семнадцать. Почему ты выросла такой умной и так быстро повзрослела?
Я положила сковородку и полотенце, подошла и крепко обняла свою самую любимую женщину.
– Но я же вернусь, мам. Это всего на пару недель, – я старалась, чтобы это прозвучало небрежно, но внутри мое сердце саднило почти так же, как и ее.
Я никогда не расставалась с мамой больше чем на несколько дней. Она была для меня всем. Мамой, сестрой, лучшей подругой. Это она помогала мне собирать осколки, когда Рыцарь разбил мое сердце. Когда Харли разбил мое тело. Она заботилась обо мне, когда я болела, подбадривала, когда я унывала, утешала, когда я грустила. Я не хотела уезжать от нее, но время нашей совместной жизни прошло, пока мы были заняты тем, что жили.
Я выросла слишком быстро, но пути назад больше не было.
– Я знаю, – всхлипнула она. – Просто пообещай мне, что будешь осторожна. Ты же знаешь этих музыкантов.
Наши теплые объятия тут же превратились в ледяную тюрьму, стоило этим словам слететь с ее губ. Я вырвалась и посмотрела в каре-зеленые глаза, точно как мои, только с бóльшим количеством морщинок и меньшим – косметики.
– Что это значит? – огрызнулась я.
Вздохнув, мама только покачала головой.
– Что не так с музыкантами?
Она нахмурилась.
– Детка, ты же знаешь, каков твой папа. И дядя Чендлер. Они очень милые, но они могут быть эгоистами…
Сложив руки на груди, я выглянула в окно во двор, где в тени плесневела птичья кормушка.
– Мам, но он не такой. Он… щедрый. Он разумный. Он даже никогда не напивается на вечеринках. И, если что, это
– Хорошо. Это очень хорошо, детка. Надеюсь, все так и останется.
Когда я не посмотрела на нее, мама кашлянула.
– Эй, а знаешь, как называют музыканта, у которого нет подружки?
– Как? – спросила я, глядя на нее искоса.
– Бездомный.
Я фыркнула и слегка засмеялась.
– Где ты такое услышала?
– От твоего папы, – засмеялась она в ответ.
– Ну никто же не совершенен, правда? – спросила я, предлагая мирную ветвь.
– Нет, наверно, никто, – согласилась мама, принимая ее. – Ганс кажется очень хорошим, детка. Если ты счастлива, то и я тоже.
Я улыбнулась, и тут из гостиной донеслись несколько первых нот «
– Да, мам. Я правда, правда счастлива.
15
– Эй, можно сделать потише? Я тут пытаюсь заниматься! – крикнула я, высунувшись из двери главной спальни.
Я торчала там уже несколько часов, сжигая калории, которых даже не поглощала, на супер-дупер беговой дорожке Оппенгеймеров, одновременно всматриваясь в размытые репродукции библейских картин в своем учебнике по истории искусств европейского Ренессанса.
– Чего? Погромче? – крикнул в ответ Трип из гостиной. – Хочешь, чтобы я добавил? – звуки видеоигры со стрелялками, в которую они там резались, стали еще громче, наполнив все пятьсот квадратных метров шумом воплей и стрельбы. Хотя это было лучше, чем звуки пыхтения и траханья, которые