Б. Истон – Молитва о Рейн (страница 32)

Я смотрю на Уэса, который в ответ пожимает плечами, а затем снова на цифровую вывеску.

— Я с вами разговариваю! — земля дрожит у меня под ногами, когда король Бургер указывает своим посохом в виде картофельной палочки на меня. Она становится трехмерной и в тысячу раз длиннее, выходит за пределы экрана и останавливается в нескольких дюймах от моего лица.

— Из… Извините, — говорю я, глядя поверх картофельной палочки на разъяренного монарха надо мной.

— Я не потерплю сквернословия в моем королевстве!

Открываю рот, чтобы извиниться еще раз, но, когда делаю это, король Бургер пихает свой посох прямо мне в горло.

— Избавься от грязных слов, — рявкает он, когда я давлюсь, кашляю и хватаю ртом воздух. И король не прекращает, пока меня не выворачивает на тротуар.

— Вот так, — его голос сейчас добрее, мягче, — пусть выйдет все. — Меня снова рвет, но на этот раз, когда я открываю глаза, то вижу, что нависаю над унитазом в темной комнате. Кто-то растирает мне спину.

Он говорит что-то вроде:

— Мне очень жаль. — И. — Вот, это моя девочка.

Похоже на голос Уэса, но прежде чем я успеваю повернуться, чтобы посмотреть на него, он засовывает мне в горло два пальца и заставляет опустошать желудок.

Я ударяю его, но мои руки поражают пустоту. Уэс испаряется, как дым, оставляя меня одну на коленях. Я больше не обнимаю унитаз. Я в лесу, стою на коленях на мокрых сосновых иголках и смотрю вниз, на залитый водой вход в затопленное бомбоубежище. Когда мой желудок посылает последнюю волну, я сую руку в рот и вытаскиваю из глубин чрева что-то длинное и шелковистое. Оно просто продолжает идти, ярд за ярдом. Как только оно наконец выходит, я расстилаю его на земле, чтобы лучше видеть.

Но я уже знаю, что это.

Черно-красное знамя. С демоническим силуэтом всадника в центре. И датой сверху. Сегодняшней датой.

Я поворачиваю голову направо и налево, прислушиваясь, нет ли стука копыт и высматривая Уэса. Но не нахожу в лесу — я вижу его, когда снова смотрю на свое отражение.

Вот так я выгляжу?

Удивляюсь, протягивая руку, чтобы коснуться своего колючего подбородка, но мое отражение не подражает мне. Вместо этого оно бьет по поверхности темной воды сжатым кулаком, широко раскрыв глаза и полное паники.

— Уэс! — я протягиваю руку, чтобы коснуться его лица в воде, но поверхность гладкая и твердая, как стекло. Я колочу по ней обеими руками, но безуспешно.

В глазах Уэса мольба. Огромные пузыри вылетают из его рта и разбиваются о барьер между нами, когда он пытается мне что-то сказать.

— Уэс! Держись! — я обматываю знамя вокруг кулака и бью изо всех сил, но мои удары опускаются на непробиваемую воду подобно подушкам.

Когда я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание, понимаю, что Уэс больше не борется. Сейчас его лицо спокойно, а глаза полны раскаяния и согласия.

— Нет! — кричу на него, снова колотя по поверхности. — Нет, Уэс! Борись!

Он прижимает руку к стеклу, и его лицо удаляется от меня. Глаза смотрят на что-то за моим плечом, прежде чем исчезнуть в темноте.

Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, на что он смотрит. Я чувствую адское, горячее дыхание лошади на своей шее. Склоняю голову, готовая принять свою судьбу, и чувствую, как ветер от раскручивающейся булавы раздувает мне волосы. Зажмуриваюсь и готовлюсь к удару, но шар с шипами не касается моего черепа.

Он разбивает стекло под моими руками.

Не раздумывая я бросаюсь в холодную мутную воду: ищу, тянусь, пытаюсь ухватиться за Уэса. Но не могу его найти. Плыву глубже, но не достигаю дна; влево и вправо, но не могу нащупать стену. Пока мои легкие не начинают гореть, я не поднимаюсь, чтобы глотнуть воздуха. Я яростно бью ногами, чтобы выбраться на поверхность, стискиваю зубы и зажимаю нос, чтобы не хлебнуть воды в отчаянном желании дышать, но в тот момент, когда готовлюсь всплыть, ударяюсь головой.

Нет!

Смотрю вверх и колочу по стеклянной поверхности, набирая полные легкие воды, в то время как всадник с булавой смотрит, как я тону. С этого ракурса вижу, что под этим капюшоном у него все-таки есть лицо.

Красивое, с мягкими зелеными глазами и пухлыми, ухмыляющимися губами.

Я резко выпрямляюсь, хватаясь за грудь и ловя ртом воздух. От каждого вдоха у меня саднит в горле. Когда открываю глаза, то обнаруживаю, что смотрю на унитаз — мой унитаз. На полу у двери лежит подушка, которая пропускает немного дневного света с боков. Несколько свечей на полке также освещают помещение. Я узнаю́ — они из моей комнаты.

Потираю свои стучащие виски, пытаясь понять, как я оказалась на полу в ванной. Запах блевотины, ощущающийся под ароматом ванили, — моя первая подсказка. Мужчина, наблюдающий за мной из ванной, — вторая.

Уэс лежит в ванне полностью одетый. Его грязные ботинки покоятся на краю, а голова лежит в противоположном углу. Веки тяжелые, как будто я только что разбудила его, но расширенные зрачки парня настороженно смотрят на меня.

Сначала он ничего не говорит, и я тоже. Мы просто смотрим друг на друга, ожидая звонка, предупреждающего о финишном круге. И когда мы наконец говорим, это происходит в одно и то же время.

— Ты проспала почти весь день, — говорит Уэс.

— Ты действительно здесь, — выпаливаю я.

Уэс кивает и у него несчастное выражение лица. Оно грустное и полное сочувствия.

Реальность скручивает мой пустой желудок и сдавливает его, как алюминиевую банку, когда до меня доходит, почему он так смотрит.

— Ты видел, — шепчу я.

Уэс снова кивает, плотно сжимая губы.

— Мне так жаль, Рейн. Из-за всего, но… блять. Я просто… Я понятия не имел.

— Мне очень жаль, — его слова сыплются, как лед из ведра, обрушиваясь на меня страшной реальностью.

Мой рот раскрывается, когда взгляд скользит к одной из свечей. Я смотрю на пламя, пока не убеждаю себя, что именно поэтому у меня горят глаза.

«Мне так жаль» превращает это в реальность. То, как парень смотрит на меня сейчас и тот факт, что он тоже это видел, превращают все в реальность.

Я тянусь к вороту своей фланелевой рубашки, отчаянно ища что-нибудь, чтобы заглушить боль, но моя рубашка была полностью разорвана, а таблетки давно закончились.

Потому что я приняла их все.

И ОН ЗАСТАВИЛ МЕНЯ ИЗБАВИТЬСЯ ОТ НИХ.

Горе, стыд и иррациональная ярость затуманивают мое зрение, и руки сжимаются в кулаки. Я собиралась умереть, чтобы только не переживать этот ужас утраты. Собиралась оставаться в состоянии бесчувствия и забытья до 23 апреля, а затем всадники забрали бы меня туда, куда они ушли, и мы были бы снова вместе, как будто этого никогда не происходило. У меня был план, но потом появился Уэс и все испортил. А теперь он здесь и говорит, что ему очень жаль, и смотрит на меня так, словно мои родители умерли; а мои обезболивающие закончились, и все это так чертовски больно и…

— Я ненавижу тебя! — кричу. Слова эхом отражаются от стен, и слезы застилают мне глаза, поэтому я зажмуриваюсь и снова кричу. — Я ненавижу тебя!

Хватаю расческу со стойки и швыряю в него изо всех сил. Уэс ловит ее как раз перед тем, как она попадает ему в лицо.

— Ты все испортил! Я ненавижу тебя! Я ненавижу тебя! Я ненавижу тебя!

— Я знаю, — говорит он, уклоняясь от подставки для зубной щетки и флакона с жидким мылом. — Мне так жаль, Рейн.

— Хватит это повторять!

Я бросаюсь к ванне, надеясь выцарапать его глупые зеленые глаза. Те самые, которые смотрели, как я тону в своем кошмаре. Те самые, которые смотрят, как я тону сейчас. Но Уэс хватает меня за запястья, когда я оказываюсь рядом с ним, и затаскивает к себе.

Приземляюсь ему на грудь, и его крепкие руки обхватывают меня, удерживая на месте.

— Отпусти меня! — кричу я, извиваясь в его объятиях и пиная ванну босыми ногами. — Не прикасайся ко мне! Пусти меня!

Но Уэс только крепче прижимает меня к себе, успокаивая, как ребенка. Я сопротивляюсь и брыкаюсь, пинаюсь и молочу руками, но, когда чувствую, что его губы прижимаются к моей макушке, а его руки качают меня из стороны в сторону, весь гнев покидает мое тело… в виде рыданий.

— Шшш… — Уэс проводит рукой по моим волосам, и это напоминает мне о том, что также делала моя мама перед уходом на работу.

Я представляю ее точно такой, какой она была в то утро, перед тем как это случилось — напряженной, измотанной; темно-русые волосы были собраны в кособокий хвост, а синяя больничная форма был испачкана кофе.

«Мам, у нас осталось меньше недели. Почему ты все еще собираешься на работу? Пожалуйста, останься дома. Пожалуйста. Я ненавижу быть здесь с папой. Он только пьет, принимает эти обезболивающие для спины и возится с оружием весь день. Отец даже со мной больше не разговаривает. Я думаю, что он, типа, не в себе или что-то в этом роде». — «Рейнбоу, мы уже говорили об этом. Не все связано с тобой. Другие люди тоже нуждаются во мне. И сейчас больше, чем когда-либо». — «Я знаю, но…» — «Никаких «но». В этом мире есть два типа людей: трутни и пчелки. Когда становится тяжело я преодолеваю это, работая, пытаясь помочь. Каким типом личности ты собираешься стать? Будешь дома весь день валяться, как твой отец, или выйдешь на улицу, чтобы попытаться кому-то помочь?» — «Я хочу помочь», — сказала я, опустив глаза на ее потертые белые кроссовки. — «Хорошо. Потому, что когда все это закончится, а я уверена, что так и будет, — многим людям понадобится твоя помощь».