Б. Истон – Молитва о Рейн (страница 12)

— Уэээээс!

— Нет! — я бегу к ней, но лианы хватают меня за ноги, их шипы впиваются в мою одежду и кожу, как рыболовные крючки, и тоже тянут вниз.

Деревья трещат, скрипят и рушатся вокруг меня, когда жар от приближающегося огня усиливается. Я изо всех сил пытаюсь освободиться, разрезая свои руки, когда вырываю острые лозы из тела. Ругаюсь. Толчок, рывок, удар, — бросаюсь на них снова и снова, и с каждым толчком, рывком и ударом приближаюсь к тому месту, где исчезла Рейн.

Мое зрение затуманено. Все вокруг кажется красным. Голова вот-вот взорвется. Мои руки изодраны в клочья и бессильно свисают с плеч. Я делаю последний рывок и наконец освобождаюсь. Иду, спотыкаясь к тому месту, где в последний раз видел Рейн, и с каждым мучительным шагом выкрикиваю ее имя, но, когда добираюсь туда, моей девочки уже нет.

Не осталось ничего, кроме лужи воды.

Я всматриваюсь в нее — измученный, растерянный, отчаявшийся, — но все, что нахожу, это мое собственное безумное, окровавленное отражение, смотрящее на меня.

Затем изображение разбивается, когда в лужу наступает гигантское черное копыто. 

ГЛАВА X

21 апреля. Рейн

— Уэс, Уэс, проснись. Это всего лишь ночной кошмар. Ты в порядке. Ты здесь.

Уэс спит сидя. Его здоровое плечо и голова прислонены к стене, а старое одеяло натянуто до самого подбородка. Он так громко выкрикнул мое имя во сне, что разбудил меня. К счастью, я спала недолго, так что мои всадники еще не появились, но, судя по всему, его посланцы ада сейчас как раз с ним. Лицо парня напряжено, как будто ему больно, и он тяжело дышит через нос.

— Уэс! — хочу встряхнуть его, но боюсь дотронуться до плеча. Я перевязала зеленоглазую фотомодель перед тем, как мы легли спать прошлой ночью, и это было довольно мерзко. Вместо этого решаю сжать его бедра и потрясти за ноги. — Уэс! Просыпайся!

Глаза парня резко распахиваются. Его взгляд пронзает меня, как лазерный луч. В них тревога и паника.

Я поднимаю руки.

— Эй! С тобой все хорошо. Это был просто кошмар. Ты в безопасности.

Уэс моргает. Его глаза обшаривают все помещение, пространство у входа, а затем снова останавливаются на мне. Он все еще тяжело дышит, но его челюсть немного расслабляется.

— С тобой все хорошо, — повторяю я.

Уэс делает глубокий вдох и проводит рукой по лицу:

— Черт. Сколько сейчас времени?

— Ну, не знаю. Я перестала носить с собой телефон, когда сотовые вышки рухнули, — выглядываю на улицу и замечаю слабое оранжевое марево там, где верхушки деревьев сливаются с небом. — Может быть, шесть тридцать? Солнце уже встает.

Уэс кивает и выпрямляется, потирая голову в том месте, которым прижимался к стене всю ночь.

— Очень плохой сон, да? — спрашиваю я, глядя на его измученный вид.

Он потягивается, насколько это возможно в ограниченном пространстве, и смотрит на меня сонным взглядом:

— Нет, не весь.

Что-то в его тоне или, может быть, во взгляде заставляет мои щеки покраснеть.

— Оу, ну тогда хорошо. — Я поворачиваюсь и начинаю рыться в рюкзаке, пытаясь скрыть свой румянец.

— Ты подправила прическу? — Не поднимаю глаз, но чувствую на себе его взгляд. — Твои волосы блестят.

— Оу, — я рассмеялась, — да, я проснулась, когда услышала, что моя мама вернулась домой прошлой ночью, и вошла внутрь, чтобы поздороваться. Ну и решила, что пока там, то могу принять душ, почистить зубы и переодеться… — мой голос замолкает, когда понимаю, что несу чушь.

Смотрю вниз на узкие джинсы и походные ботинки, выглядывающие из-под худи, и колючий жар начинает ползти вверх по моей шее. Я хотела надеть что-нибудь милое, но для леса. Ну, знаете, типа сервайв-стайл. А теперь жалею, что не надела на голову мешок.

Уэс наклоняется вперед, чтобы взглянуть на мои волосы, которые я расправила утюжком и подравняла ножницами после того, как сама же искромсала их предыдущей ночью.

— Ты что, накрасилась?

— Да, а что?

«О боже!» — кричу я.

— Ну, ты просто выглядишь… по-другому.

— Ну и что с того? — Я достаю из рюкзака дорожный набор туалетных принадлежностей и полотенце и пихаю их ему в грудь.

— Ты можешь пойти и принять душ с помощью шланга.

— Черт, — смеется Уэс, — холодно.

— Еще как! — ухмыляюсь я. — Вперед. Мне бы не хотелось, чтобы ты упустил свой драгоценный дневной свет, — я бросаю ему в лицо его вчерашние слова, когда он ползет мимо меня к двери.

— Ты не присоединишься?

— Чтобы посмотреть, как ты моешься? Нет, спасибо. — Я выразительно закатываю глаза и изо всех сил притворяюсь, что его идеально высеченный пресс вызывает у меня отвращение.

— Это хорошо, потому что будет серьезная усадка.

Я смеюсь, когда Уэс спускается по лестнице. И тут кое-что вспоминаю. Как только он оказывается внизу, я высовываюсь из дверного проема и бросаю ему на лицо гавайскую рубашку.

Уэс стягивает с головы ярко-синюю ткань и подносит к носу.

— Черт возьми! Ты ее постирала?

— Да. Теперь он пахнет лучше, но эта кровь уже не отойдет.

От улыбки, засиявшей не его лице по всему моему телу пробежала дрожь.

— Спасибо. — Уэс перекидывает рубашку через одно плечо и бросает на меня порочный взгляд. — Ты точно не хочешь потереть мне спинку?

— Ха! И увидеть, как ты сморщиваешься? Я пас.

Уэс пожимает плечами и с косой улыбочкой на лице идет через двор к дому. В ту же секунду, как он скрывается из вида, я выдыхаю воздух, который сдерживала, и сую руку под худи. Схватив бутылочку с гидрокодоном, которую спрятала в бюстгальтере, вытряхиваю на ладонь маленькую белую таблетку. Затем забрасываю ее в рот, отпивая из бутылки с водой, и понимаю, что жидкость льется внутрь сумасшедшим потоком, из-за моей дрожащей руки.

Лучше возьму две. 

ГЛАВА XI

Уэс

Мне все равно, насколько тяжел этот рюкзак — после сна, который я видел сегодня, Рейн несет его, и она сидит сзади.

Надеваю шлем на высушенные полотенцем волосы, но медлю, прежде чем завести мотоцикл. Боюсь, что звук мотора заставит этого дерьмового папашу Рейн выбежать на улицу во всеоружии, но, возможно, она все-таки говорила правду о том, что он глухой.

Возможно, о матери Рейн тоже говорила правду.

Я оглядываюсь в поисках легендарного мотоцикла ее мамы — «черного», но его нигде не видно. Думаю, что она могла бы припарковаться в гараже, но, судя по всему, дверь в него не открывается.

Я снимаю шлем и поворачиваюсь к Рейн, которая изо всех сил пытается залезть на заднее сиденье с этим здоровенным рюкзаком:

— А что твоя мама сказала о грязном мотоцикле на подъездной дорожке?

— А? — спрашивает она, кряхтя и перекидывая ногу через сиденье.

— Твоя мама? Она спрашивала о моем байке? Ей пришлось бы объехать его, чтобы попасть в гараж.

— А, да. — Рейн обхватывает руками мои ребра так крепко, как только может, чтобы не упасть назад. — Я сказала ей, что разрешила другу остаться в доме на дереве.

Не могу сказать, лжет она или нет. Слова звучат убедительно, но ее глаза выглядят немного сумасшедшими. Может быть, все дело в этой туши для ресниц. Я чертовски ненавижу это. Мне не нужно, чтобы Рейн выглядела еще горячей. Мне нужно, чтобы она стала уродливее, и я мог, черт возьми, сосредоточиться на выживании в ближайшие два дня.

— Разве тебе не нужно зайти внутрь и попрощаться с ней?

— Нет. Она спит.

— А с отцом?

— Вырубился в кресле.

— Тогда разве ты не должна оставить ей записку, в которой сообщишь, куда идешь, или что-то в этом роде?