Б. Истон – Дьявол Дублина (страница 12)

— Татуировки, — рассмеялась тётя Шэннон. — Ямочки и татуировки.

Господи, как неловко.

— Кстати, раз уж о детях…

Тетя ухмыльнулась, отбрасывая с лица свои непослушные ярко-рыжие волосы. В молодости они были натурально рыжими, как у мамы и у меня, но сколько я себя помнила, она красила их в цвет входных дверей церкви.

— Только не говори ей, что я сказала, но… — она наклонилась ближе к маме и положила руку ей на колено. Ее ногти были такого же цвета, что и волосы. — Мэгги и Роб уже почти два года пытаются завести ребёнка.

Мэгги была моей двоюродной сестрой. Она вышла замуж за британца и переехала в Англию — дедушка говорил, что это «достойное наказание за восемьсот лет угнетения». Я не знала, что это значит, но тётя Шэннон дала ему за это по руке.

— Мне жаль это слышать, — сказала мама, отпив своего взрослого лимонада.

Она выглядела такой худой, сидя рядом со своей сестрой, ссутулившись над стаканом. В то время как тетя Шэннон была пышной, мама казалась тощей. Щеки тети покрывали румянец, в то время как мама выглядела непривычно бледной.

«Может, она тоже плохо спала в самолёте?» — подумала я.

— Врачи знают, в чём дело? — спросила мама.

— Пока нет, но я начинаю думать, что это может быть связано с тем, что было у мамы.

— Рак яичников? В её возрасте?

— Нет, но, может, у неё есть тот же ген. — Тётя Шэннон бросила взгляд на кухню, где был дедушка, и понизила голос ещё сильнее. — Подумай сама. Такая хорошая католичка… больше сорока лет в браке и всего трое детей? Думаю, у неё тоже были проблемы с зачатием. — Она скрестила руки на груди. — Начинаю думать, что внуков у меня вообще не будет.

— Вот оно, — протянула мама.

Её ирландский акцент всегда становился сильнее, когда мы были в Гленшире. Особенно если она пила.

— Я всё ждала, когда ты найдёшь способ свести это к себе.

— Ну что, Дарби, как там школа? Парень уже есть?

Я повернула голову к дедушкиному старому креслу, где дядя Имонн сидел в полной форме Гарды — так здесь называют полицию. Я не знала, не успел ли он переодеться или просто пытался произвести впечатление на свою новую подружку Шерри. Бедняжка наполовину сидела, наполовину стояла на подлокотнике, пока Имонн обнимал её за талию. Выглядело это жутко неудобно.

Мама и тётя Шэннон почти не обращали на неё внимания. Я слышала, как тётя назвала её «разрушительницей семей» ещё до их приезда. Но Шерри выглядела, скорее как разрушительница автомобилей. Она была такой молодой — у неё, наверное, даже водительских прав не было.

— Нет, сэр, — ответила я, стараясь не ухмыльнуться.

В Джорджии люди были настолько вежливые, что их способ быть грубыми заключался в том, чтобы назвать кого-то «сэр» или «мэм» с лёгкой язвинкой.

Я всегда старалась звать дядю Имонна «сэр».

— Чепуха, — он качнулся в дедушкином кресле, и бедная Шерри чуть не свалилась с подлокотника. — Такая симпатичная девчонка? Да за тобой, небось, пара-тройка парней бегает.

Шерри улыбнулась своими большими глянцевыми губами.

— Особенно с такими волосами, — добавила она. — Парни любят рыжих.

— Пока не женятся! — хохотнул дядя Имонн, хлопнув себя по колену.

Кресло качнулось так сильно, что Шерри пришлось подняться на ноги, чтобы не упасть.

Я закатила глаза, пока он не видел.

Когда смех наконец стих, дядя Имонн спросил:

— Тебе сколько уже, тринадцать, четырнадцать? Ты так вымахала с прошлого приезда.

— Мне двенадцать, сэр.

— Двенадцать?! С такими-то сиськами? Чушь собачья.

— Достаточно, — нахмурился дедушка, выходя из кухни со стаканом чего-то коричневого, чтобы быть лимонадом. Лёгкая дрожь в его руке заставляла лёд звенеть. — Прости, лесси. Иди-ка лучше погуляй, пока не нахваталась ещё больше сквернословия от моего идиота-сына. — Он поднял взгляд к окну над моей головой. — Похоже, дождь наконец-то отправился в Англию. Там ему и место.

Фишки для покера рассыпались по ковру, когда я рванула через кухню и выскочила на задний двор, прежде чем мама успела сказать, что на улице слишком сыро.

К сожалению, я вспомнила, что босиком, только когда почувствовала, как грязь чавкает между пальцами ног.

— Чёрт!

На цыпочках я обошла раскисший двор вокруг дома и добралась до крыльца, где мама заставила меня снять мои новые жёлтые резиновые сапоги. Конечно же, теперь они были полны воды, спасибо, мам. Я вылила её себе на ноги, смывая грязь, а потом натянула сапоги поверх узких джинсов. Дома я бы ни за что их не носила — они были слишком детские, но как только я узнала, что мы едем в Гленшир, я купила их на свои собственные карманные деньги.

Надев сапоги и убедившись, что мама занята, я поспешила через задний двор к калитке. Мне так хотелось бежать, но в прошлый раз я усвоила: если бежать по грязи, то она отлетит фонтаном назад, а мне совсем не хотелось предстать перед Келленом с коричневыми брызгами на попе.

И вонять мокрым животным тоже не хотелось, поэтому я увернулась от сэра Тимоти Пушистика, когда увидела, как он трусит ко мне, весь промокший, с обвисшей шерстью после дождя.

— Прости, дружище, — виновато скривилась я, закрывая калитку. — Я тебя поглажу, когда вернусь, ладно?

Мне было неловко, не только потому, что он выглядел таким грустным, когда я защёлкнула за собой калитку, но и потому, что мои волосы, наверное, выглядели не лучше его шерсти. Я уже заметила боковым зрением, как они начинают пушиться.

Я представила тётю Шэннон и содрогнулась.

К счастью, мои волосы были куда длиннее её. Я перекинула их на одно плечо и на ходу заплела косу, поднимаясь по холму, но, когда потянулась за резинкой на запястье, обнаружила, что её нет.

Чёрт!

Оглянувшись, я решила импровизировать. Я попробовала перевязать косу стеблем папоротника, но он сломался на первом же узле. Потом я сорвала с дерева лозу, которая выглядела куда прочнее, но она оказалась настолько крепкой, что я даже не смогла оторвать её от земли. Я вцепилась в неё зубами и как раз пыталась отгрызть её, когда кто-то поблизости прочистил горло.

Резко повернувшись на звук, я подняла взгляд на холм, улыбаясь.

И замерла.

Я помнила Келлена худым, хрупким, прекрасным, словно чёрную бабочку. Редким и экзотическим. Лёгким, как пугливое видение.

Теперь пугал он.

Его волосы были коротко острижены, как у солдата. Тёмные брови сведены в злом изгибе. Когда-то мягкие, румяные щёки стали впалыми и острыми. А его хмурый рот выглядел так, будто не улыбался с тех пор, как я в последний раз носила жёлтые резиновые сапоги. А может, и дольше. Я не могла вспомнить.

Но я всё равно ему улыбнулась.

— Келлен! — я бросила лозу на землю, надеясь, что он не видел, как я пыталась её перегрызть. — Я как раз шла тебя искать! Боже мой, ты так вырос!

Два суженных, стальных глаза смотрели на меня сверху вниз с лица, будто высеченного из камня. Там, где раньше оно было мягким и округлым, теперь было угловатым. Холодным. Твёрдым.

Я сжала кончик своей косы в руке, чувствуя себя полной идиоткой.

— Мы приехали совсем недавно. Перелёт был ужасный. Такая трясучка, что женщину рядом со мной вырвало… — я поняла, что начинаю болтать без умолку, заполняя тишину, пока поднималась к нему.

Когда мы были детьми, я просто придумывала игру, для которой Келлену не нужно было говорить. Но теперь он был подростком. Во что вообще играют подростки?

— Так ты, типа, уже учишься в старшей школе, да? — я не отрывала взгляда от земли, чтобы не споткнуться об корень или о злой взгляд Келлена. — Наверное, это так круто. Я так жду, когда пойду в старшую. Средняя школа — это вообще…

Слова застряли у меня во рту в тот момент, когда в поле зрения появились его грязные армейские ботинки. Я почти в него врезалась. Запрокинув голову, я проследила взглядом по его фигуре и поняла, что ошиблась.

Он был не холодным.

Он был обжигающе горячим.

Словно от него шёл пар, как от кипящего чайника. Он быстро дышал, совсем как в последний раз, когда я его видела. В доме отца Генри. Боже, тогда он был так зол…

— Эй… — я инстинктивно сделала шаг назад. — Ты… ты в порядке?

Я попыталась отыскать тот голубоватый отблеск за его ледяным взглядом — напоминание о том, что он всё ещё был из плоти и крови. Но он исчез. Как и тот мальчик, которого я помнила.

Келлен покачал головой и повернулся ко мне спиной, тяжело зашагав через холм, глубже в лес.

— Келлен, подожди!