Б. Истон – Борьба за Рейн (страница 28)
Когда мы впервые встретились, Рейн пахла сахарным печеньем, праздничным тортом, ванильной глазурью с радужной посыпкой. Всем тем, чего я желал в детстве. Мечтал, чтобы моя мама испекла для меня. Но такие ароматы были только в других домах. Только там я пробовал всё это – в гостях у детей, чьи родители помнили об их днях рождениях – у детей, которых любили.
Вот как пахла для меня Рейн – той любовью, о которой я всегда мечтал, но никогда не имел.
Но через несколько дней она уже не пахла ванилью.
Она пахла
Я взял всё ароматное, сладкое и вкусное, что было в Рейн, разжевал и проглотил.
Я стал причиной, по которой она приняла таблетки той ночью.
Я – причина, по которой она чуть не присоединилась к своим родителям на заднем дворе.
И из-за меня она, вероятно, прямо сейчас лежит обнаженная в объятиях Картера.
Именно поэтому ни в одном доме, где я жил, никогда не пахло ванилью.
Потому что любви не существует в моем мире.
Я переступаю через подушку и поворачиваю ручку душа до упора. Трубы стонут и дребезжат в знак протеста, но секунду спустя из лейки брызгает вода. Я вздыхаю и кладу пистолет на стол, отодвигая несколько свечей в сторону, чтобы освободить место. Снимаю рубашку и кладу ее на закрытую крышку унитаза. Затем я поворачиваюсь боком, чтобы посмотреть на свою рану в зеркале. Она почти зажила.
Закрываю глаза и вспоминаю, как это было, когда Рейн в первый раз накладывала мне повязку. Ее прикосновение было таким нежным, но боль, которую оно причиняло, была мучительной. Я всю свою жизнь хотел, чтобы женщина вот так прикасалась ко мне. И когда это случилось, я понял, что уйти от неё будет для меня больнее выстрела в руку.
Из груди вырывается прерывистый вздох. Я собираюсь снять остальную одежду, и в этот момент слышу звук голосов. Сразу тянусь за револьвером.
Встаю между раковиной и открытой дверью ванной. Прижимаюсь спиной к стене и прислушиваюсь. Не могу разобрать, что говорят из-за шума душа, но я определенно слышу кого-то внизу.
Миллион различных сценариев проносится у меня в голове, но единственный, который имеет смысл, – что мародеры ищут, чем бы поживиться. Они мало что найдут внизу, если только не проверят морозильник или не стащат ключи от мотоцикла или грузовика. Но тот факт, что они разговаривают в полный голос, несмотря на звук включенного душа, говорит мне, что они чертовски смелые и, вероятно, хорошо вооружены.
Я крадусь по коридору с пистолетом наготове. С каждым шагом, приближающим меня к гостиной, голоса становятся все отчетливее. Тот, кто сейчас говорит, точно мужчина, и это хорошо. Застрелить мужика не станет для меня проблемой. И, сделав еще несколько шагов, я могу сказать, что он определенно из «славных парней*». Это не бандит из продуктового магазина. Этот – из местных, деревенских… с винтовками и на грузовиках, которые пытались напасть на меня в городе.
Спускаюсь по лестнице как можно тише, прижимаясь спиной к стене. На третьей ступеньке я начинаю различать некоторые слова – такие, как «нарушение» и «сознательное неповиновение». На пятой я обнаруживаю источник – светящийся экран телевизора, отражающийся в рамке над диваном.
Я выдыхаю и спускаюсь в гостиную уже не так бесшумно, но держу пистолет перед собой на всякий случай.
– Губернатор Стил, – говорит женщина-корреспондент по телевизору. На ней очень много косметики, и я подозреваю, что у нее такое же похмелье, как у меня. – Вы хотите сказать, что то, чему мы станем свидетелями, является своего рода публичным судебным процессом?
– Нет, мэм, – отвечает обрюзгший старый ублюдок, выхватывая микрофон у нее из руки. Поворачиваясь лицом к камере, губернатор Стил выпячивает грудь. Его толстые, в следах от оспин, щеки растягиваются, и злая улыбка появляется на лице. – То, что вы все сейчас увидите, ха... это публичная казнь.
Я падаю на диван и кладу пистолет на кофейный столик.
– Извините, – говорит журналистка, наклоняясь к микрофону, который губернатор Гондон вырвал у нее. – Вы сказали... казнь?
– Совершенно верно, юная леди. События 23 апреля подарили человеческой расе второй шанс на жизнь, и мы должны защитить его любой ценой. Мы столкнулись с угрозой вымирания из-за нашего сострадания, и единственный способ предотвратить подобное развитие событий, – это защищать закон естественного отбора зубами и ногтями – этот ублюдок ударяет своей пухлой ладонью по рукоятке микрофона. – По словам покойного великого доктора Мартина Лютера Кинга младшего «Отчаянные времена требуют отчаянных мер».
– Губернатор, сэр, я полагаю, что это Гиппократ сказал...
Он отдергивает микрофон еще дальше от наклонившегося репортера.
– Мы больше не являемся разделенными на страны! Мы – одна человеческая раса и наш непримиримый враг – любой, кто осмелится снова пренебрегать законом естественного отбора! Будущее нашего вида зависит от быстрого… – Его обвисшие щеки болтаются, когда он потрясает кулаком в воздухе.
– Но господин губернатор…
Лысеющий кусок дерьма фактически отталкивает репортера плечом и делает шаг к камере.
– Сегодня вы все увидите, на что готово пойти ваше правительство, чтобы защитить вас и предотвратить гибель человечества. Мы очень серьезно относимся к этой обязанности, поэтому любой подозреваемый в деятельности, которая спасает или поддерживает жизнь человека недееспособного, со смертельным ранением или болезнью, будет судим в течение сорока восьми часов и, в случае признания его виновным, приговорен к смертной казни.
Камера двигается вправо, захватывая в объектив потрясенного репортера и здание Капитолия штата Джорджия с золотым куполом, и поворачивается к зеленой лужайке, окруженной людьми.
– С этого момента, – продолжает губернатор, появляясь на экране, – Плаза-парк станет местом последнего упокоения тех, кто решит бросить вызов закону естественного отбора в великом штате Джорджия!
Из толпы доносятся одобрительные возгласы.
Они, блять, действительно радуются.
– Поскольку эти преступники предпочли нарушить законы природы, их тела будут возвращены природе, как искупление.
По жесту губернатора камера наклоняется вниз, показывая выкопанную в земле яму размером четыре на четыре фута и рядом с ней молодое деревце, корни которого завернуты в мешковину.
– Южный виргинский дуб, величественный символ штата Джорджия будет стоять там, где падут эти предатели, как напоминание о том, что Мать Природа теперь является истинным законотворцем, и, если мы снова ослушаемся ее, она поглотит всех нас.
Он делает паузу для драматического эффекта, а затем рявкает:
– Пристав, выведите обвиняемого
Высокий худой мужик в форме полицейского раздвигает толпу, таща за собой пожилого седовласого мужчину. Он одет в тюремную робу, которая выглядит так, словно сделана из той же мешковины, в которую завернуты корни саженца. Его руки связаны за спиной, на глазах повязка, а рот заткнут кляпом. Он несколько раз оступается, пока они плетутся по плохо выровненному участку газона, но, похоже, идет добровольно.
Меня мутит, когда я смотрю, как судебный пристав ставит его прямо перед ямой, лицом к губернатору.
– Доктор Макэвой, вы были арестованы 29 апреля в Мемориальной больнице Грейди за то, что, предположительно, продолжали проводить мероприятия по реанимации после того, как ваше начальство приказало прекратить работу отделению интенсивной терапии. В ходе судебного разбирательства, 30 апреля вы были признаны виновным в этом преступлении, вследствие чего были приговорены к смерти. Если вы желаете произнести последнее слово, вы можете сделать это сейчас или навеки сохранить молчание.
Помощник вынимает тряпку изо рта доктора Макэвоя.
Тот сглатывает. Его губы дрожат. И слабым голосом он говорит:
– Элизабет Энн, я... я буду любить тебя вечно. Позаботься о девочках. Скажи им, чтобы они не грустили. Скажи им... – он шмыгает носом. – Скажи им, что всякий раз, когда дует ветер, это я обнимаю их.
К тому времени, как раздается выстрел, я уже на полпути вверх по лестнице.
***
ГЛАВА
XVII
Рейн
Я успеваю плотно закрыть глаза и заткнуть уши. Но все равно слышу выстрел и звук, с которым тело падает в яму. Образ мужчины в комбинезоне из холстины все еще стоит перед глазами. Только теперь это двое мужчин. Они оба в красных банданах и направляют пистолеты на Уэса возле «Хаккаби Фудз». Я смотрю, как пули прошивают их тела. Снова слышу хрипы и судорожные вдохи, когда они падают на ложе из битого стекла. Я ощущаю тяжесть оружия в руке и груз вины на своей совести. Внезапно начинаю сомневаться, кого жалеть больше, – казненного или палача.
Когда наконец открываю глаза и убираю руки от ушей – ямы нет. На том месте уже растет молодой дуб, который даже выше человека, стоявшего там до него. И рядом с ним губернатор Стил позирует с золотой лопатой в руках, блестящей поверхности которой никогда не касалась грязь. С каждой вспышкой камеры его оскал становится шире, а поза все более героической и величественной. Камера поворачивается к репортеру для заключительного комментария, но ей нечего сказать. Она просто смотрит в объектив, и пустое выражение ее лица является отражением моего собственного. Я не отвожу глаз от экрана, пока он не становится черным.