Б. Борисон – Любовь на проводе (страница 22)
— Что ты сказал?! — окликает нас Грейсон от плиты.
— Ничего! — дружно, но вразнобой, отвечаем мы втроём. Подозрительно, конечно.
Матео выхватывает бутылку у меня из рук и тут же передаёт её Грейсону, незаметно отодвигая банку с солью. Сам внимательно изучает этикетку.
— Это та самая бутылка, с которой ты плачешь в стрессовые ночи? — уточняет Грейсон.
— Это та самая бутылка, которую ты прикончил во время своего очередного арт-безумия. Больше ничего не осталось.
Я глажу Майю по спине.
— Как в школе?
— В школе круто, — улыбается она. — Я порвала всех на трудах. Учитель запорол замену масла на учебной машине, и я показала всему классу, как надо. Веду подпольное движение по честному ремонту двигателей.
— Вот это моя девочка. А как ты…
— Никакой школы! — Грейсон машет поварёшкой, будто отмахивается ею от меня, и указывает на табурет, с которого встала Майя.
За его спиной Матео быстро добавляет в сковороду что-то зелёное.
— Меня больше интересует, где ты была, — говорит Грейсон, поворачиваясь ко мне.
— Ты же знаешь, где, — утомлённо тяну я.
— Знаю. Но ты всё равно заводишь разговор об уроках труда, а не о радиостанции.
— Ты всё ещё злишься.
— Я не злюсь, — отвечает он моментально и очень сердито. Снова машет поварёшкой — и кусок риса пролетает через всю кухню.
— О-о-о, — шепчет Майя.
— Не начинай на меня наезжать по-родительски, Грейсон.
— А ты не делись своими сокровенными чувствами с кем попало,
Мы смотрим друг на друга. Из динамика у холодильника доносится сальса. Майя мирно занимается домашкой, а Матео под шумок вливает в паэлью бульон.
Я не хочу ссориться с Грейсоном. Никогда не хочу. Он — мой постоянный ориентир, опора, мой якорь. То, что между нами не сложилось как у пары, не значит, что исчезла любовь. Долгое время мы были вдвоём против всего мира. И он привык знать обо мне всё. Каждую мысль, каждый страх.
А теперь я вывалила всё — совершенно незнакомому человеку.
— Я понимаю, почему ты расстроен, — говорю искренне. — Но если и злиться, то на нашу дочь.
— Эй! — возмущается Майя.
Уголки губ Грейсона дёргаются.
— Мы с Майей уже обсудили, что нельзя устраивать перевороты в твоей личной жизни без согласования.
— Теперь только командные операции, — кивает Майя. — С подписью и утверждением обоих пап.
— Обоих, — одновременно произносят Матео и Грейсон.
Я ошарашенно смотрю на Матео. Он обычно не вмешивается.
— И ты туда же? Предатель.
Он пожимает плечами:
— Я тебе годами намекаю, что пора уже начать встречаться с кем-то.
Майя показывает ему большой палец.
— Всё честно. Оба папы. Как договаривались.
— Великолепно, — закатываю глаза.
— Не надо мне тут выступать, — возражает Грейсон, снова взмахивая поварёшкой.
Матео мягко ловит его за запястье и уводит руку обратно к сковороде. Но Грейсон уже не готов притворяться, что готовит — он отходит от плиты и идёт прямо ко мне.
Из футболки с надписью «ЖРИ МИДИИ БЕРТЫ» он наконец переоделся в тёплый свитер с закатанными рукавами — значит, почти закончил очередной арт-проект.
Он останавливается в шести дюймах от меня, скрещивает руки на груди и смотрит так, будто хочет прожечь дыру взглядом. Вот только пугающе у него не выходит совсем.
Матео за его спиной героически спасает ужин.
— Я буду на тебя зол ближайшие три-шесть месяцев.
Я протираю лицо ладонью.
— Ладно. Как хочешь.
— А ты не хочешь узнать, почему?
Я нащупываю рукой сырную тарелку. Только «манчего»22 может меня спасти.
— Я и так знаю. Я расчувствовалась в разговоре с кем-то, и тебя рядом не было. Я рассказала о своих страхах не тебе.
— Нет.
— Нет?
— Нет, — повторяет он. — Я злюсь, потому что тебе было плохо, а ты мне не сказала. А это прямое нарушение клятвы, которую мы дали друг другу под качелями — в возрасте четырёх и пяти лет.
Он раскрещивает руки, выхватывает у меня кусочек сыра и кидает в рот. Жуёт злобно. Глаз не отводит.
— У тебя в сердце боль — и я этого даже не заметил.
Я смягчаюсь.
— Я и сама про эту боль толком не знала, — тихо признаюсь. — Пока не начала говорить вслух.
Он изучает моё лицо. Морщины у глаз разглаживаются.
— Мне не нравится, что ты так себя чувствуешь.
— Мне тоже, — я вдруг улыбаюсь. — Но именно поэтому наша гениальная дочь позвонила на радиостанцию, да?
— Кстати о ней. Майя говорит, они зовут тебя в эфир. Ты согласишься?
Я пожимаю плечами. На другой стороне кухни Матео выключает плиту. Майя спрыгивает со стула и хватает со стойки стопку тарелок. Всё, как всегда. Звук негромкой музыки. Звон посуды. Хлопок ящика со столовыми приборами, который никогда не закрывается до конца. Здесь, в этом доме, одиночество будто отступает. Здесь проще поверить, что всё в порядке.
— Я думаю... — я прикусываю губу.
Думаю о женщине, что говорила по телефону про смелость. Об Эйдене с его растрёпанными волосами и честными глазами. Об ощущении, будто внутри что-то зудит, зовёт вперёд — когда я стояла в той студии, в наушниках, слыша в них не только эфир, но и новое, неожиданное «возможно».
— Я думаю... я хочу попробовать что-то другое.
После ужина мы перебираемся от кухонного стола с разнокалиберными ножками на самый уютный диван в мире — тот, что стоит у окна. Грейсон, Матео и Майя отвлекают меня разговорами о чём угодно, только бы не о моей внезапной популярности. Мозг охотно уходит в отпуск: ни радиошоу, ни романтики.
Грейсон жалуется на новый заказ, который тянется уже третью неделю. Матео ворчит на придурковатого начальника — тот приказал убрать весь лёд из офисных кухонь. Майя без умолку болтает про школьный косплей на тему «Индианы Джонса», пока я заплетаю её волосы в косички и тут же расплетаю. В этой суматохе есть что-то особенно тёплое. Что-то настоящее. Мы смеёмся громко, искренне — и с каждым таким смехом внутри расползается уют.
Мы допиваем бутылку вина, потом варим кофе без кофеина. Майя, завершив дневную вахту дочери, исчезает наверх, бросив через плечо ленивое «До завтра» и пообещав датские булочки из «Скандалистки» перед школой.