Азк – Беглый в Гаване (страница 32)
Первый тост произнес генерал:
— Мы делаем общее дело. Кто-то с автоматом, кто-то со стетоскопом, а кто-то с испанским словарём. Все — в строю. Все — под знамёнами. За нас!
Рюмки чокались, манго резалось тонкими дольками, а смех катался по саду, вплетаясь в щебет тропических птиц. Было ощущение, что всё — как надо. Чисто, легко, по-настоящему.
В какой-то момент Измайлов, подошёл ко мне, положил ему руку на плечо и негромко сказал:
— Храните этот круг. Пока вы вместе — вам ничто не страшно.
— Понял, товарищ генерал, — ответил я с лёгкой улыбкой. — Только нам бы пару-тройку выходных подряд, для баланса.
— Я бы тоже не отказался, — хмыкнул Измайлов. — Но такие ребята долго без заданий не сидят…
Костер потрескивал ровно, будто отбивая такт вечернему покою. У мангового дерева сидели вповалку — кто на шезлонгах, кто в гамаках. Над головой рассыпались звезды, где-то вдали кричала ночная птица. Ламповый магнитофон шептал инструментальный джаз, а на коленях у Щеглова лежала старая гитара «Урал», явно повидавшая гарнизоны.
— Ну, давай, Сашка, — сказал Иванихин, прикуривая сигарету. — Ты же обещал про свою любовь к кубинке в баре «Эль Флоридита».
— Не было никакой любви! — отмахнулся Щеглов, тренькая струну. — Просто она сказала: «Me gustas tú(Ты мне нравишься)», а я не был уверен, что она про меня, а не про ром.
Инна прыснула со смеху, прикрыв лицо ладонями.
— Переводчик, — заметил Костя, — ты хотя бы понял, что она сказала?
— Поздно понял… когда уже пришлось убегать от её бойфренда, у которого были бицепсы как у Власова. Он меня по всей Малекон гонял.
— И как, догнал?
— Ура русской физподготовке, — важно сказал Щеглов. — Но с тех пор я «Me gustas» запомнил навсегда. И не произношу.
Он настроил гитару, провёл аккорд и тихо запел — сначала на русском, потом на испанском. Голос был чуть хриплый, но приятный, как вечер в Гаване. Пели все — кто как мог. Даже Ирен тихо вторила припев, а Инна, положив голову на мое плечо, сказала:
— Слушай, у нас ведь почти новая жизнь началась… Как-то быстро всё поменялось.
— Знаешь, — тихо ответил я, — я только сейчас это понял. Вот сидим… костёр, друзья, гитара… а ведь ещё полгода назад всё было по-другому. Холод, тревоги, неизвестность. А теперь — вот оно.
Иванихин прислушался, чуть подался вперёд:
— Вот оно — и что дальше?
— А дальше, Дима… живём. Только чуть внимательнее. Потому что за плечами теперь кое-что есть. И не только орден.
Я поднял стакан с соком — сегодня ром не пил.
— За то, что мы вместе. И пусть будет так как можно дольше.
Стаканы чокнулись. Гитара продолжила. В манговом саду пахло дымом, ночной травой и чуть-чуть — свободой.
Проснулся я не столько от солнца, сколько от аромата крепкого кофе. Он плыл сквозь комнату, обволакивал одеяла и будто тёплая рука вытаскивал меня из сна. На кухне Инна, в одной из моих рубашек и фирменных шортах, осторожно наливала кипяток в старенький алюминиевый заварник.
— Доброе утро, команданте, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты хоть помнишь, кто выиграл спор про Гуантанамо?
Я усмехнулся, потянулся и почесал шею.
— Спор точно был… а вот кто выиграл — не помню. Но, думаю, мы оба проиграли, если судить по голове.
На террасе, за стеклянной дверью, курсантик Щеглов читал газету и тянул через трубочку манговый сок. Рядом, с неприличной грацией, дочь резидента из Венесуэлы ковырялась в тарелке с папайей, напевая что-то из «Buena Vista Social Club». Иванихин дрых, раскинувшись поперёк двух плетёных кресел.
Я только сел за стол, как в ухе едва слышно щёлкнул нейроинтерфейс.
— Костя. Зафиксирована активность на частоте 3.578 мегагерца. Шифрованный сигнал ушёл с прибрежной зоны Гуантанамо. Примерно в 06:43. Судя по направлению, — на орбиту. Вектор связи совпадает с известными американскими спутниками серии «Canyon» (разведка) и DSCS (военная связь).
Я резко протрезвел.
— Кто-нибудь проснулся, кроме нас с тобой? — спросил я у Инны, и она отрицательно мотнула головой.
В этот момент щёлкнул звонок у ворот. На пороге стоял человек из резидентуры, в гражданском:
— Товарищ Борисенок? Вас просят прибыть в посольство. Срочно. Товарищи Измайлов и Рыжов ждут.
— Рыжов? — переспросил я, подняв бровь.
— Советник-посланник.
Инна только бросила взгляд с оттенком беспокойства, но ничего не сказала. Я кивнул, схватил рубашку и, прихватив с кухни термос с кофе, вышел вслед за гонцом.
Когда я вошёл в посольство, прохлада холла встретила меня гулом вентиляторов и запахом полированной древесины. Дежурный у входа не спросил документов — просто кивнул, как старому знакомому:
— Борисенок? Вас ждут, советник-посланник у себя.
Кабинет Петра Тимофеевича Рыжова был на втором этаже, за массивной дверью с тусклой медной табличкой «Заместитель посла». Он сидел за столом, облокотившись на подлокотник кресла, как за шахматной партией. Только вместо фигур — досье, красная папка и пепельница с тонкой струйкой дыма.
— Присаживайтесь, Константин, — он махнул рукой. — Я вас давно хотел пригласить, но, как говорится, всему своё время.
Я устроился в кресле. Тон у Рыжова был деликатным, но я уже чувствовал — сейчас начнётся.
— Вот что, — начал он, глядя в окно. — Вы тут за последние время… как бы это сказать… отлично себя показали. По всем линиям. И не только как зубной техник, — он перевёл на меня взгляд. — Я к вам без подколов: контора вами заинтересовалась. Серьёзно заинтересовалась.
— Какая именно контора? — усмехнулся я.
— Комитет. Люди из центрального аппарата. Вот они и считают, что пора бы вам… ну, официально. Войти в кадры.
— Для начала младший лейтенант КГБ. Указание кадрам дано. Подумайте. Но — сами понимаете — с этим будет проще решать кое-какие вопросы. Включая жильё, безопасность и… перспективу.
Я покачал головой, опираясь на подлокотники.
— Благодарю, Пётр Тимофеевич. Это, безусловно, честь. Но я ведь всё-таки гражданский. Зубной техник. У меня пациент — это человек, у которого болит зуб, а не цель с агентурной разработкой.
Он хмыкнул.
— Зубной техник, говорите? А в Гаванский университет на какой факультет вы поступили?
— Стоматология, — честно ответил я. — Заочное отделение. Учусь, как положено. Первый семестр уже начался, книги читаю, испанский подтянул…
— Тем более. Представьте, как всё логично выстраивается. Медик, офицер, оперативная работа в латиноамериканском регионе. Это же классика. Вы, Борисенок, в самое яблочко попали. Осталось только сказать «Да».
— Я подумаю, — медленно проговорил я. — Не ради уклончивости. А по-настоящему — подумаю. Мне нужно, чтобы Инна тоже была спокойна. И чтобы не… не ломать то, что у нас с ней есть.
— Понимаю, — кивнул Рыжов, затушив сигарету. — Неделя вам хватит? Потом ждём вашего ответа. Решите — будет подготовка, переоформление, инструкция, погоны. Не решите — вы остаетесь на своём месте. Но я бы рекомендовал…
Он не закончил. Только улыбнулся по-заговорщицки.
Когда я вышел на улицу, солнце било в глаза, воздух гудел мотоциклами и жаром. В этой тишине, среди пальм, песка и обманчивой тропической неги, мне предстояло принять решение, которое изменит мою новую жизнь.
Глава 26
Я вышел из здания посольства чуть нахохлившись — жара уже сдала свои позиции, вечерняя прохлада казалась особенно приятной после не слабого, хоть и вежливого, давления Рыжова. Город начинал светиться окнами, улицы заполнялись звуками — где-то рядом играло радио с сальсой, пахло жареными бананами, влажной листвой и старым асфальтом.
До дома оставалось минут десять ходу. Зайдя на нашу улочку, свернул к касе Измайлова. На крыльце, уютно сидела Жанна Михайловна, в кресле-качалке, с книгой на коленях и пледом на плечах. Она посмотрела поверх очков и улыбнулась:
— Опять поздно, Костя. У вас там что, совещание на совещании?
— Можно и так сказать. — я кивнул и заглянул внутрь. — Филлип Иванович дома?
— В кабинете. Наверняка портит глаза мировой прессой.
Я прошёл по коридору, стучать не стал — в этой касе нас давно не было от меня секретов. Генерал сидел за столом в клетчатой рубашке и с бокалом Карибского рома и сигарой «Сэр Винстон». В помещении витал мягкий, но насыщенный табачный аромат с кофейными нотками. Он посмотрел поверх очков и кивнул:
— О, возвращённый! Как у «торговцев зеркалами»?