Азамат Козаев – Ледобой (страница 10)

Вышел на яркий свет и сощурился. С чем забылся, с тем и миру явился. Не получается разойтись гладко с князем. Не получается идти своей дорогой. Все сталкивают многомудрые боги лбами. И, наверное уже не уйти с Дубиней в Торжище Великое. Отвада зверем глядит, да лыбится. Так ухмылялся бы матерый волчище, умей серый улыбаться. Ох, не будет этим утром добра, ох, не будет!

Безрод лишь усмехнулся. Во дворе под сенью дуба сидит князь, дружинных кругом – море, глядят недобро, суд предвкушают. Позади Отвады стоят родовитые бояре, советы давать будут. Яблоку негде упасть. Привели того, с увечной рукой, посадили на скамью в середине. Двоих, что вчера навсегда успокоились, тоже принесли, рядом положили. Четвертый сам вышел. Заговорил. Да так ладно и складно, будто всю ночь глаз не смыкал, слова в нить снизывал. Не речь держит, а песню поет! Так и шибает слезу из простых и доверчивых зевак. Безрод скривил губы, задрал бороду в небо.

– Ой, ты светлый князь, заступник от лихих людей! Ой, что же делается в городе твоем, что за беды на меня ополчились? Как дальше жить? Как от собственной тени не шарахаться? Как не убояться соседа своего? С полуночи оттниры грозят, здесь лихие люди последнее отнимают! Куда податься простому человеку?

Безрод покосился на четвертого. Ишь, соловьем залился! Вон, глаза у людей на мокром месте. Жалеют горемыку.

– …И как выскочит из амбарной темноты! А нож-то при нем! Да как хватит Лобана головой в лицо! Да как продырявит пальцем Выжигу! Да как поломает Сколу руку! А на меня мечом замахнулся. Да только не на того напал! Я в беге жуть как проворен!

Отвада лицом потемнел, бояре недобро засопели, завозились. Безрод презрительно ухмыльнулся. Дурачье! Вокруг пальца обвести – как от слепого убежать!

Повернулся к нечестивому свидетелю и плюнул тому прямо на ноги. Князь зубами заскрипел, дружинные мощно выдохнули. Плевать на княжьем дворе, да в присутствии самого князя – сущее безумие. А может быть, просто равнодушие к жизни. Тоже недалеко ушло. Отвада сдержался, не вспылил, спрятал зловещую улыбку в бороду и дал знак продолжать.

– Лобан кошель выронил, а Сивый руку протянул, шасть, и в скатку сунул. Подальше, значит, от глаз.

– Разверни. – Процедил Отвада и указал пальцем на скатку.

Ну, вот и все. Безрод усмехнулся небесам. Сколько ни толкуй, что твое, не поверят. Теперь не поверят. Вытянул руку, встряхнул скатку, плащ на лету развернулся и на землю, негромко звякнув, упал кошель.

– Он?

– Он! – убежденно закивал четвертый.

Безрод холодно улыбнулся.

– Что скажешь?

– Болтает.

– Да ну!

– Подковы гну.

– А сам-то кто будешь?

– Волочков я человек. – Скрывать толку нет, уже, наверное, все знают.

– Так ведь пала Волочкова дружина! – Отвада с улыбкой оглядел воевод и бояр. Те согласно кивнули. Пала.

– Дружина пала, я остался.

– А как же так вышло? – Князь вроде просто спрашивает, а будто нож в сердце вонзает. Что ни скажи, одно и выходит – струсил, пересидел битву в лесу.

– А так и вышло! – огрызнулся Безрод. – В рубке уцелел.

– Неужели в ратном деле ты лучше всех? – съязвил князь.

– Лучше или хуже, а жив остался.

– Двоих заставных среди трупов не нашли, – усмехнулся Отвада. – Один, видать, в море сгинул, положив оттниров без счета. Но это вряд ли ты.

Безрод промолчал.

– А правда, что не знаешь своего роду-племени?

– Правда.

– Может быть, ты как раз и есть полуночник? – Отвада зловеще улыбнулся. – Своих навел, вот и остался жив? Ты и есть второй выживший!

Безрод от ярости побелел, на нетвердых ногах шагнул вперед. Князь даже бровью не повел, но будто стена встали перед ним дружинные с обнаженными мечами. Зарубят, и подойти к Отваде не дадут. Безрод остановился. Не потому что испугался – от злости в голове так полыхнуло, чуть богам душу не отдал. Стоял перед князем, шатался и скрипел зубами.

– И сказать-то нечего. – Отвада с притворной жалостью покачал головой.

Безрод, не мигая, смотрел на князя и молчал. Есть что сказать, только не по нраву придется многим последнее слово, ох, не по нраву!

– То-то давеча на пристани за полуночника встал! – припомнил кто-то из бояр.

– Может, я и полуночник, только и тебе, князь, чести немного, когда без суда купцов бьют.

– Тебя-то по суду побьют. Почему себя воинского пояса лишил?

Безрод промолчал. Слова бесполезны. И не успеть Отваду за глотку взять. Те молодцы костьми лягут, а князя не дадут.

– А не за тем ли, чтобы с глаз исчезнуть? Ведь бойца издалека видать! Будто полег со всеми в том бою. А что ходит по свету голь перекатная, беспоясная, кому какое дело? Так задумывал?

– Все-то тебе понятно, – холодно улыбнулся Безрод.

Отвада поднялся, двор замер. Все ясно, как белый день. А князь только и произнес:

– Виновен!

Вот и все. Прав был Тычок, тысячу раз прав, только не свою погибель чуял, бедолага. А княжий поруб страсть как неуютен, холоден и мрачен. Куда желаннее смерть под мечами дружинных. Положить самому, сколько получится, и рядом лечь. Лишь Тычок добрым словом и попомнит, больше некому.

– Выходит, и в гибели заставы я повинен?

Ворожцы, уже было готовые посохами освятить приговор князя, замерли с поднятыми руками.

– Да.

– И вчера ночью я на честных людей напал, золото отнял?

– Да.

– А правду ли говорят, что двум смертям не бывать, а одной не миновать?

– Да. – Отвада сощурил глаза и пытливо оглядел Безрода.

Князь не понимал, куда гнет Сивый, никто вокруг не понимал, и оттого становилось неспокойно.

– Хоть помру не напрасно, – буркнул Безрод под нос и медленно повернулся к нечестному свидетелю.

Отвада догадался, понял, закричал на весь двор, будто гром громыхнул.

– Стой, безродина! Стоять!

А Сивый и бровью не повел. Подшагнул к четвертому, что онемел от страха, и сделался бел, как некрашеное полотно, холодно улыбнулся и средним пальцем, будто стрелой из лука, пробил ямку под горлом, как раз посреди ключиц.

– Три. – Безрод вырвал палец из раны.

Горлом хлынула кровь, пошла розовыми пузырями, и лжесвидетель повалился наземь, дергаясь, будто припадочный.

– Ошибся ты, князь, в трех смертях я виновен. Лишь один остался, да и тот наказан.

Скол в ужасе завыл, сполз наземь и забился под скамью. Пока с обнаженными мечами набегали разъяренные дружинные, Безрод успел попрощаться с белым светом. И будто наяву углядел червя, что точил душу князя, поддувал огонь злобы. А когда оставалось до Безрода всего ничего, каких-то пару шагов, густой зычный голос объял судное место. Вязкий, тягучий, будто мед. Вои замерли, словно муха в патоке. Оглянулись, расступились.

– Не дело, князь, удумал. – На середину двора вышел Стюжень, мрачный, насупленный. – Кому поверил? Разбойнику, ночному лиходею? Поди, у всех четверых руки по локоть в крови! Овиноватили? Невзлюбили Сивого? На это сказ у меня короток: Не девка, нравиться не обязан! Чего хвосты поджали? Ты, Моряй? Ты, Лякоть? Молчите? Кто человека едва не проворонил? И кто его спас? Ворожба без спросу – то моя печаль, вас не касается! Ох, не дело ты, Отвада, удумал!

Стюженев голосище гремел в полную силу, собаки отбежали подальше, дружинные и те конфузливо сдали назад.

Лишь на мгновение что-то дрогнуло в глазах Отвады, и снова подернулось льдистой синевой.

– Как сказал, так и будет!

– Тогда парня к воям, – буркнул Стюжень. – Не в яму. В дружинную избу.

Молодцы зашипели. Еще чего не хватало! Своих предал, простых убивает, не чинясь! Старик на возмущенный ропот и ухом не повел, будто нет его вовсе.

– Парня к воям! – на весь терем рявкнул верховный ворожец.