Айзек Азимов – Месть роботов (страница 33)
Бог уже шел через священный лес.
— Теперь уйдем, — сказали они.
— А вы когда-нибудь думали о том, что можно остаться? Посмотреть, что делает Бог-чудовище? — с горечью спросил Рыллик.
— Не кощунствуй. Идем.
Рыллик неохотно последовал за ними.
— С каждым годом нас становится все меньше
— Значит, в тот день мы умрем, — ответили остальные.
— Так зачем тянуть?! — воскликнул он. — Не будем ждать, пока нас совсем не останется, и сразимся с ним.
Но они смиренно качали головами — жест, который веками наблюдал Рыллик. Все уважали его старость, но никто не разделял его мыслей.
Они оглянулись в последний раз и увидели, как солнце высветило фигуру Бога на покрытом позолоченным чепраком скакуне. В руках Бог держал копье смерти. Доспехи его лязгали. В гроте, где рождались туманы, девственница забила хвостом, дико вращая глазами под надбровными пластинами. Она почувствовала приближение божества и заревела.
Все отвернулись и двинулись через равнину.
Когда они приблизились к лесу, Рыллик остановился и поднял чешуйчатую лапу, пытаясь удержать какую-то мысль.
— Я, кажется, помню, — сказал он, — когда все было иначе...
СТАЛЬНАЯ ПИЯВКА[21]
Они до смерти боятся этого места.
Днем, если им прикажут, они с лязгом бродят среди надгробий, но даже Центральный Контроль не в силах заставить их искать меня ночью, несмотря на ультра— и инфракрасное оборудование. А в мавзолей они не войдут никогда.
Это очень удобно для меня.
Они суеверны — это у них в схемах. Они созданы для того, чтобы служить Человеку. С тех давних времен, когда Человек еще жил на Земле, в их схемах остался страх перед своим создателем, благоговение и преданность. Даже последний человек, покойный Кеннингтон, при жизни командовал всеми роботами Земли. Его почитали и все приказы выполняли беспрекословно.
Человек для нас остается Человеком, живой он или мертвый. Кладбища, соединяющие в себе рай и ад, таят в себе нечто людское и пугающее и поэтому останутся вдали от городов, пока существует Земля.
Но даже сейчас я смеюсь над своими собратьями, а они выглядывают из-за надгробий и просматривают водостоки.
Они ищут — и боятся найти.
Меня.
Я, бежавший со свалки, стал для них легендой. Мне, одному из миллиона, дефектному, посчастливилось незамеченным пройти контроль. Я отключился от Центрального Контроля и стал свободным роботом.
Я люблю кладбища, здесь всегда спокойно, нет сводящего с ума топота лязгающей толпы. Мне нравится смотреть на зеленые, красные, желтые и синие штуковины, именуемые цветами, которые растут на могилах людей. Я не страшусь этих мест: электрическая цепь страха у меня тоже дефектна.
Однажды меня поймали, удалили источник питания и выбросили на свалку. Но на другой день я сбежал. Обнаружив побег, они страшно перепугались: у меня нет самозаряжающегося источника питания — дефектные индуктивности в груди действуют как аккумуляторы. Однако их нужно часто подзаряжать. И есть один только способ...
Роборотень — самая страшная легенда, которую рассказывают среди великолепия сверкающих стальных башен, и с дыханием ночного ветра к нам приходит из прошлого страх, страх тех далеких времен, когда на Земле жили неметаллические существа.
Я, беглец со свалки, живу в мавзолее глубоко под землей, в Розвуд-парке, среди кизила и мирта, надгробий и разбитых статуй, вместе с Фрицем — еще одной ужасной легендой.
Фриц — вампир, и это очень печально. Он настолько усох от долгого голодания, что не может двигаться, но и не умирает. Он лежит в полуистлевшем гробу и грезит о былых временах. Когда-нибудь он попросит меня вынести его на солнце. Тогда я увижу, как он тает и рассыпается в прах. Надеюсь, он не скоро обратится ко мне с такой просьбой.
Мы часто беседуем. По ночам, в полнолуние, у него достаточно сил, чтобы рассказать мне о счастливых временах, когда он жил в местах, называемых Австрией и Венгрией, где его тоже боялись и преследовали.
... Но только стальная пиявка может высасывать энергию — кровь роботов, — сказал он прошлой ночью. -Удел стальной пиявки — гордость и одиночество. Возможно, ты — единственный в своем роде. Но помни, необходимо поддерживать свою репутацию — высасывать роботов, опустошать; Оставь свою метку на тысяче стальных глоток!
Он прав. Всегда прав. Он понимает в этих делах больше меня.
— Кеннингтон! — Его тонкие бескровные губы расплываются в усмешке. — Какая это была дуэль! Он был последним человеком, как и я — последним вампиром. Десять лет я пытался добраться до него, но он прожил всю жизнь в Европе и знал необходимые меры предосторожности. Как только он пронюхал о моем существовании, то сразу выдал роботам по осиновому колу, но ■ тогда у меня было сорок две могилы, и они так и не нашли меня. Хотя иной раз наступали на пятки. Но ночью, ночью! — он тихо рассмеялся, — положение менялось. Я был охотником, а он — жертвой. Помню, как он лихорадочно искал последние ростки чеснока или волчьей травы. Он заставил заводы круглосуточно штамповать распятия, а он отнюдь не был набожным человеком. Я искренне сожалел, когда он, состарившись, умер. Не оттого, что не сумел добраться до него, а потому, что он был достойным противником^ Игра у нас шла не шуточная!
Голос вампира слабел.
— Его высохшие кости покоятся всего в трехстах шагах отсюда. Большая мраморная гробница у ворот... Пожалуйста, собери завтра роз ему на могилу.
Я пообещал, ибо несмотря на внешнее несходство он мне ближе, чем любой робот. И я должен сдержать слово, невзирая на рыщущих наверху охотников, прежде чем на смену дню придет вечер. Таков закон моей природы!
— Черт побери! (Вампир научил меня этим словам.) Черт побери! -«сказал я себе. — Я иду. Берегитесь, мягкотелые роботы! Я буду бродить среди вас, и вы не узнаете меня. Я буду помогать вам в поисках роборотня, и вы решите, что я — один из вас. Я соберу у вас под носом красные цветы для покойного Кеннинггона, и Фриц посмеется над этой шуткой.
Я поднялся по потрескавшимся истертым ступеням. Восток уже потемнел, но край солнца на западе еще сверкал.
Я вышел из мавзолея.
Розы росли у стены на другой стороне дороги. Огромные извивающиеся плети, а на них цветы ярче любой ржавчины, горящие, как сигнал опасности на пульте управления, но только иным, влажным светом.
Одна, две, три розы для Кеннингтона. Четыре, пять...
— Что ты делаешь?
— Собираю розы.
— Тебе нужно искать роборотня. У тебя что-нибудь не в порядке?
— Нет, все в порядке, — сказал я и парализовал его. Цепи соединялись напрямую, и я опустошил его источник питания.
— Ты и есть роборотень, — едва слышно пробормотал он, падая.
... шесть, семь, восемь роз для Кеннингтона, покойного Кеннингтона, покойного, как робот у моих ног, даже более покойного, потому что некогда он жил полнокровной органической жизнью, больше похожей на мою и Фрица, чем на жизнь роботов.
Подошли четыре робота и Обер, командующий ими.
— Что здесь случилось?
— Он остановился, а я собираю розы, — сообщил я им. -Вы должны уйти, — добавил я. — Скоро наступит ночь и выйдет роборотень. Уходите или он прикончит вас.
— Это ты разрядил его! — заявил Обер. — Ты — роборотень.
Я прижал цветы к груди и повернулся к ним. Обер, крупный робот, сделанный по спецзаказу, двинулся вперед. Со всех сторон подходили новые роботы.
— Ты — страшное, чуждое нам существо, — говорил Обер, — тебя надо утилизировать ради блага остальных.
Он схватил меня, и я выронил цветы для Кеннингтона.
Я не мог выпить его энергию. Мои катушки индуктивности уже заряжены до предела, а он специально изолирован.
Теперь меня окружили роботы, полные страха и ненависти. Они утилизируют меня, и я лягу рядом с Кеннингтоном.
„Ржавей с миром”, — скажут они... Жаль, что я не смог выполнить просьбу Фрица.
— Отпустите его!
Нет!
Цепляясь за камни, одетый в саван, покрытый плесенью Фриц появился в дверях мавзолея. Он всегда все знал...
— Отпустите его! Я, ЧЕЛОВЕК, приказываю вам!
Он еле дышал, а солнечный свет постепенно убивал его.
Древние реле моих собратьев со щелчком срабатывают, и я внезапно освобождаюсь.
— Да, господин, — ответил Обер. — Мы не знали...
— Схватить этого робота! — Фриц указал трясущейся высохшей рукой на Обера. — Это роборотень. Уничтожьте его. Собиравший цветы выполнял мой приказ. Оставьте его со мной.
Фриц упал на колени, и последние стрелы дня пронзили его тело.