Айя Субботина – Запрещенные слова. Том 2 (страница 74)
Глава двадцать вторая
Ночь до безобразия длинная, больше похожая на липкий дурной сон.
Я почти не сплю, а когда удается задремать - тут же просыпаюсь, потому что встает Оля. Она бродит как лунатик - короткими редкими вылазками до до холодильника, чтобы попить воды, то в ванну, где начинает издавать характерные звуки. Я бегала за ней, помогая стошнить в унитаз, потому что саму явно тянуло сделать это на пол. Стояла, держала ее грязные волосы и слушала эти унизительные, жалкие звуки, чувствуя, как к горлу подкатывает собственная тошнота - не от запаха или брезгливости, а от острой, какой-то почти родственной жалости.
В пять утра, как по расписанию, снова звонит Людмила.
— Я на въезде в город, - ее голос в трубке звучит уставшим, но собранным. - Куда мне ехать? Можете скинуть геолокацию?
Я отправляю ей точку на карте, тру ладонями лицо, чтобы прийти в чувство и окончательно разогнать дремоту. Варю чашку кофе и оставляю одну порцию в кофемашине, чтобы приготовить ее к приезду Людмилы - будет не лишним после бессонной ночи за рулем. Достаю из аптечки аспирин - сразу две таблетки - и запиваю холодной водой.
Голова просто раскалывается.
После всех этих «приключений» я проведу в постели все выходные и даже, вероятно, отключу телефон, чтобы хотя бы на сорок восемь часов отключиться от мира.
Через час раздается тихий звонок в домофон.
Женщина, которая входит в мою квартиру, выглядит не так, как я ожидала. Я готовилась увидеть заплаканную, растерянную среднестатистическую женщину под сорок, но Людмила - другая: высокая, стройная, с короткой стильной стрижкой и умными, хоть и невероятно уставшими глазами. На ней - модная куртка от известного бренда с норковым воротником, под ним - шерстяной костюм, очень стильный и отлично подчеркивающий все достоинства ее фигуры. Она держится с достоинством, но пальцы, в которых сжимает сумку, мелко дрожат. Замечаю один обломанный почти «до мяса» красный ноготь.
Она тихо здоровается, пытаясь высмотреть что-то за моим плечом.
Я в ответ отступаю и предлагаю войти.
Людмила, не разуваясь, сразу идет в гостиную. К дивану. Смотрит на спящую дочь, и ее лицо искажает гримаса боли. Осторожно касаясь щеки Оли, убирает с ее лица спутанную прядь волос. Девчонка что-то бормочет во сне и поворачивается на другой бок, лицом в спинку.
Людмила с шумом втягивает воздух через сжатые губы, заносит ладонь, чтобы погладить дочь по плечу, но Оля как будто чувствует - отодвигается, втягивает плечи в себя.
— Хотите кофе? - предлагаю я, видя, как моя гостья покачивается от усталости.
Ей точно нужно выдохнуть, прежде чем снова садиться за руль. Если бы не раннее утро, я бы заказала какой-то перекус из доставки, но это все равно не раньше семи.
В ответ на мое предложение, Людмила молча кивает и идет за мной.
Мы сидим на кухне: она - на высоком барном стуле, я - напротив. Между нами — две чашки с дымящимся кофе и коробка конфет из бельгийского шоколада, которую я планировала отдать Лильке. За окном только-только занимается настоящий, полноценный рассвет.
— Спасибо вам, Майя, - наконец, нарушает наше молчание Людмила. - Я не знаю, что бы делала… Уже планировала начать обзванивать морги… господи…
Я неопределенно киваю. Отнекиваться и говорить высокопарную чушь про чувство долга точно не буду. Девчонке просто повезло, что на нее наткнулся сердобольный Сашка. Где она была бы сейчас, если бы не он, можно только догадываться.
Мы снова молчим. Людмила пьет кофе маленькими, нервными глотками. Никто из нас к конфетам, которые оглушительно пахнут горьким шоколадом и орехами, так и не притронулся.
Людмила достает из сумки сигарету, подходит к окну, открывая его на половину ширины, спрашивает, можно ли закурить. Я киваю. В любой другой ситуации точно не разрешила бы дымить в доме, но это точно будет не единственная выкуренная ей сигарета - не гонять же человека каждый раз на террасу.
— Откуда вы знаете мою дочь, Майя? - спрашивает она, глядя на меня уже не взглядом испуганной матери, а как следователь на заключенного.
— Видела ее несколько раз. – Тщательно подбираю слова, потому что раскрывать душу перед кем попало точно не в моих правилах. - С моим генеральным директором, Владимиром Резником.
При упоминании его имени она вздрагивает. Совсем незаметно, но я все равно замечаю.
— Понятно, - чуть помедлив, кивает она. А потом задает вопрос, от которого мышцы на моем лице сводит в гримасу. – Значит, у вас с ним тоже был роман, Майя?
Она делает акцент на слове «
У Людмилы действительно чертовски проницательный взгляд. И то, как она курит – даже как просто затягивается – почему-то располагает не играть в кошки-мышки.
— Да, был, - дергаю плечом, сбрасывая с себя все связанные с этим гадкие воспоминания. — Очень непродолжительный. К счастью, я вовремя поняла, что он из себя представляет. И если не возражаете, то это единственное, что я готова сказать на эту тему. Вспоминать такое «бесценный опыт» мне до сих пор противно. Считайте, что в душе я чувствую себя вот… примерно так же, как она.
Киваю в сторону гостиной, где спит ее дочь.
Людмила тянется за чашкой кофе, делает глоток. Несколько минут смотрит на свое отражение в чашке – то улыбается ему, то кривляется.
— Вы похожи на женщину, мимо которой Владимир просто не смог бы пройти. – Когда она снова на меня смотрит, в ее глазах уже нет «полицая», только… понимающая усталость. Как будто она всегда знала, что рано или поздно ей придется произнести эти слова. – Вы очень красивая, Майя. Эффектная, яркая. В вас много внутренней силы. Готова поспорить, что он сразу заявил на вас права. Уж не знаю каким способом, но дал понять, что не собирается ограничиваться сугубо «служебными рамками».
Комментировать ее слова я никак не собираюсь. Уже сказала, что никаких задушевных бесед о Резнике она не дождется. Так что я просто дергаю плечами – пусть понимает этот жест ровно так как хочет.
Но вот сказать что-то другое – вполне могу. Раз уж у нас тут стихийный кружок «бывших Вовы-обиженки».
— Моей подруге повезло меньше, - верчу в уме образ пьяной, разбитой Юли – и прямо передергивает. – Точнее, теперь уже бывшей подруги.
Людмила допивает кофе, ставит чашку на стол и тянется за второй сигаретой.
Горько, безрадостно улыбается.
— Я тоже в кружке «клюнувших на красивые слова», - говорит с нотками горькой иронии.
Тишина. В этой тишине я слышу, как тикают мои наручные часы и как за окнами начинает шуметь просыпающийся город.
— Я… не понимаю… Разве не… - Вовремя прикусываю язык.
Людмила кивает и продолжает.
— Владимир был лучшим другом моего мужа, Андрей… мой муж… погиб четыре года назад. Автокатастрофа. Вова тогда очень помог. Был рядом и, честно говоря, если бы не он, я бы дала черной дыре отчаяния засосать себя с потрохами. У меня свое туристическое агентство, но после смерти Андрея все начало рушиться. Посыпалось, как карточный домик. А он… подключил свои знакомства, договорился о кредите, чтобы я смогла удержаться на плаву до сезона. Давал полезные советы.
Ее голос становится сухим и ровным, а взгляд – расфокусированным, как будто она смотрит не на меня, а кино о своем прошлом. Как будто рассказывает чужую историю.
— А потом… все началось как-то само собой. Вова был настойчивым и очень заботливым. Окутал меня вниманием и теплом. После смерти Андрея прошел уже год и я чувствовала себя такой разбитой и никому не нужной, что его внимание… Тогда мне казалось просто невероятным, что такой красивый, успешный мужик – и вдруг выбрал меня, вдову с кучей материальных проблем и дочерью в подростковом кризисе. Я поплыла, дала себе право снова увлечься, почувствовать себя женщиной. В какой-то момент он перестал быть другом семьи и превратился в моего любовника.
— А… Оля? – рискую спросить, потому что именно на этом моменте ее стройная и вполне заурядная история как будто спотыкается.
— Мы решили, что ее нельзя травмировать. Она обожала отца, была его обожаемой девочкой. Гибель Андрея стала для нее страшным ударом. Вова сказал, что нужно дать Оле время, чтобы она пришла в себя. Я согласилась. Тогда мне казалось, что я нашла не просто любовника, а человека, который, хоть и не заменит ей отца, но сможет стать опорой и поддержкой. Боже, какая глупость… Никогда себе этого не прощу.
— Давайте я сделаю вам еще кофе? – предлагаю я, чтобы дать ей передохнуть, потому что ее начавшие мелко дрожать плечи выдают сильное внутреннее напряжение.
Она молча согласно машет головой и на время, пока я вожусь с кофемашиной, берет паузу.
У меня пикает телефон, входящим сообщением от Дубровского: «
На часах еще нет шести утра. Суббота. Несмотря на целую кучу других причин, по которым он не спит в это время, я почему-то уверена, что из-за меня. Что ему не все равно, потому что ему и раньше было не наплевать на все, что происходило в моей жизни.
Украдкой поглядываю на Людмилу – и снова перечитываю сообщение Дубровского.
Несколько раз, в надежде, что пришедшая в голову дурная мысль разобьется вдребезги. Напрасно – она становится только сильнее.