Айя Субботина – Запрещенные слова. Том 2 (страница 30)

Этот двухколесный «зверь» - воплощение тихой, стремительной мощи.

— Офигеть… - Это банально, но прямо сейчас у меня нет других слов.

— Это «Игнис», - говорит Слава, и в его голосе звучит такая нежность, с какой говорят о любимой женщине. - Моя мечта. Мой личный проект. Работаю над ним уже несколько лет. Полностью электрический. Бесшумный. Быстрый, как мысль.

Он подходит к байку, длинные татуированные пальцы скользят по его гладкому, матовому боку.

— Хочу запустить его в производство. Когда-нибудь. Создать свой собственный бренд. Делать лучшие электробайки в мире. Без компромиссов. Без оглядки на маркетологов и акционеров. - И тут же смущенно трет нос. - Ну, то есть, это такой очень смелый план на будущее.

На ум почему-то приходят все те дни, когда мне казалось, он пропадает где-то… с кем-то. А сейчас как будто сходит прозрение.

Так вот ты где пропадаешь длинными вечерами, Дубровский…

Хочется смеяться. И еще - броситься ему на шею и сказать на ухо, как я ошибалась. Что он в своих не полных тридцать - больше мужчина, чем некоторые сорокалетние.

Я смотрю в его горящие глаза, на то, с какой любовью он касается своего творения, и понимаю. Вот он. Настоящий Слава. Не Дубровский - золотой мальчик, наследник влиятельного политика, а офигеть какой амбициозный бунтарь и гений.

После экскурсии, мы в две пары рук раскладываем еду из Славиных пакетов в холодильник. Я только молчу и стараюсь держать рот закрытым, чтобы не слишком охать его предусмотрительности. Мы тут будем до вечера воскресенья, но он подумал обо всем - овощи, фрукты, мясо, сыры и слайсы копченой форели. Две бутылки вина - одну Слава, подмигнув мне, берет с собой.

— Серьезно? - верчу в руках протеиновые батончики с моим любимым клубничным вкусом. Когда-то, еще когда мы были Хани и Шершнем, я рассказывала ему, что люблю именно эти и что в последнее время их днем с огнем не достать.

— А дома у меня целая коробка, Би, - плотоядно улыбается Дубровский. - Или… может, даже две…

— Это бесчеловечно, - делаю вид, что трагически стону. - Так вот, оказывается, кто создает дефицит!

— Если не хочешь доспать, Би, может, покатаемся?

— Совсем не хочу досыпать, - улыбаюсь довольно как слон.

Кажется, я готова исследовать с любопытством Алисы не только его дом, но и всю эту маленькую деревню, которую даже на карте без координат не найти.

— Тогда, поехали, покажу тебе горсад. Черешня там - пиздец, какая спелая.

— А ее можно брать без разрешения?

— Нет конечно, мы просто как вандалы обнесем все без спроса. - В слегка хриплом голосе столько игривых ноток, что у меня мурашки по коже, и уже не очень хочется думать, шутит он или говорит всерьез. - Будешь гореть в аду вместе со мной.

Я фыркаю, но его слова - как искры, которые поджигают что-то внутри. Беру со стола сочный персик, вгрызаюсь в него зубами и иду за ним. «Патриот» урчит, выезжая на грунтовку, окруженную соснами, а из динамиков льется тот же инди-рок, что утром - медленный, обволакивающий, как эта жара.

Я стараюсь не сильно пялиться на Дубровского, но когда он так близко, это почти невыполнимая задача. Позволяю себе смотреть хотя бы туда, где это будет не так очевидно - на ноги. Шорты на нем чуть ниже колена, но сейчас задрались выше, и я как дурочка таращусь на крепкие мускулистые ноги, красивые, реально мощные икры и выпирающие квадрицепсы, натянувшие ткань до предела. Спасибо, боженька, что у него не ножки-спички… Замечаю наполовину выглядывающие над коленями татуировки, кажется, это что-то похожее на печати - круги из слов, внутри которых - рогатые смеющиеся черепа. И надписи: «No mercy», «Without regret».

Горсад - это заросли старых деревьев, где ветки гнутся под тяжестью черешен. Слава паркуется у покосившегося забора, хватает плетеную корзину из багажника и перелезает через него с такой ловкостью, что у меня сводит дыхание. Дает руку, помогая мне перебраться следом. Мой сарафан цепляется за столбик, подол задирается, оголяя бедро. Я чувствую, как взгляд Славы скользит по моим ногам, и щеки моментально вспыхивают.

— Ты взяла что-то переодеться, Би? - ухмыляется как кот на сметану. - Если вдруг порвешь эту тряпочку - не вздумай переодеваться: не хочу остаться без этого охуенного вида.

— Размечтался, - ворчу, но голос дрожит, а кожа горит там, где бесстыже прошелся его взгляд.

Делаю пару шагов вперед, срываю с первого попавшегося дерева черешню, темную, почти черную, и бросаю в него чтобы немного сбить наглость. Он ловит ее ртом, как будто тренировался всю жизнь, и раскусывает с таким хищным видом, что я, зачем-то, отчаянно цепляюсь в край сарафана, прижимая ткань к ногам.

— Один-ноль, Би, - говорит Слава, проходит рядом. Намеренно задевая меня плечом, и как ни в чем не бывало идет дальше. - Давай, догоняй, или я тебя тут завалю ягодами.

Я смеюсь и краснею, пытаясь прикрыть вспыхнувшие щеки волосами, хотя, это конечно же никак не помогает. Мы собираем черешню, я стараюсь сосредоточиться на ягодах, на их сладком запахе и даже на жужжащих вокруг нас пчелах. Но каждый раз, когда Слава тянется за высокой веткой, его футболка задирается и я впадаю в секундный ступор, разглядывая идеальный живот и и дорожку волос, убегающую за резинку белых боксеров.

Чувствую себя школьницей.

Голодной до черта.

Дубровский замечает мой взгляд и очередное замешательство, и, конечно, не упускает шанса. Хватает мою руку, липкую от ягодного сока, и медленно, глядя мне в глаза, облизывает палец. Его язык - горячий, чуть шершавый - проводит по коже.

Я надеюсь, что громко всхлипываю только внутри.

Мы смотрим друг на друга.

Пальцы Славы без труда обвивают мое запястье. Большой - выразительно растирает кожу там, где она тоньше всего, как будто он пробует мой пульс.

— Вкусно, Би, - голос опускается до хриплого шепота. - Но ты, блять, слаще.

— Господи, Слав, - я мягко освобождаю руку, но знаю, что мои щеки сейчас просто адово сильно горят, а сердце колотится, как после спринта. - Ты вообще фильтруешь, что говоришь своей подружке?

— А нахуя? - ухмыляется он, срывая еще одну ягоду и на этот раз закидывает ее не в корзину, а в рот. — Ты же любишь, когда я честный… подружка.

Я закатываю глаза, срываю черешню и снова пытаюсь попасть ему в рот, но Слава опять без труда ловит ее ртом и с наслаждением жует, сплевывая косточку в кулак.

— Два-ноль, Би, - снова проходится так близко, что я чувствую его тепло и от этого почему-то хочется поежиться. - Пойдем, еще одно место покажу. Овечек любишь?

— Ове… что? Ты меня в закрытый зоопарк везешь что ли?

— Типа того. Тебе понравится.

На этот раз не дает мне самой лезть через забор - перебирается сам, ставит корзину на землю, а потом подхватывает меня под подмышки и легко поднимает почти на вытянутых руках. Мне нужно только немного поджать ноги, чтобы оказаться по ту сторону забора.

На секунду, когда «приземляет» рядом с собой, задерживает ладони у меня на боках.

Скользит вверх, до подмышек.

Большие пальцы заходят вперед, скользят по груди.

Я всхлипываю, глотаю рвущийся из горла намного более неприличный звук.

Меня атакует сумасшедшая смесь лайма и табака. И даже кажется, что вот сейчас у Дубровского точно сдадут нервы, но он только очень осторожно прикасается кончиком носа к моему - и отступает, чтобы поставить корзинку с черешней в машину, а я топчусь на месте, все еще ощущая его почти интимное прикосновение. Странно, но сейчас оно воспринимается в разы более горячо, чем все, что было между наим до этого момента.

Когда забираюсь в «Патриот», сарафан опять задирается. Слава на секунду задерживает взгляд на моих бедрах.

Черт, это уже не просто искры - между нами трещит, как высоковольтный провод.

У нас будет секс? Сегодня? Завтра? Или он и пальцем меня не тронет, пока я не скажу волшебное: «К черту фрэндзону, Дубровский?»

— Точно не устала, Би? - Слава заводит мотор, но не спешит выруливать, как будто ждет моей отмашки.

— Абсолютно нет. - Откидываю голову на спинку и, подумав, позволяю себе вольность скинуть сандали и забраться на сиденье с ногами, устраиваясь полубоком для лучшего обзора. Он ведь и так в курсе, что я буквально глаз с него не свожу. И у нас с ним это абсолютно взаимно.

Черешня на заднем сиденье пахнет так сладко, что я то и дело сглатываю слюну, пока «Патриот» Славы катит по грунтовке к полю. Солнце уже переползло за полдень, но на небе появились облака и жара как будто немного спала. Пока едем, из динамиков льется тот же инди-рок, который как будто склеивает этот день в одно бесконечное мгновение. Слава уверенно держит руль одной рукой, другой лениво постукивает по подлокотнику, и я украдкой пялюсь на его татуированные предплечья, которые вздуваются буквально от каждого движения. Мне нравится, что он абсолютно не комплектует по поводу не очень крутой машины, что ему вообще как будто плевать на фасад, потому что у него есть что-то намного более ценное.

— Ты что - и правда везешь меня в зоопарк, Дубровский? - Стараюсь чтобы голос звучал небрежно, но он все равно немного срывается - как после быстрого бега.

— Лучше, Би, - серебряные глаза на секунду цепляют мои, прежде чем вернуться к дороге. - Поле, овцы, тишина. Самое спокойное место на свете - и ты сейчас его увидишь. И забудешь, надеюсь, о своей работе.