Айя Субботина – Запрещенные слова. Том 2 (страница 18)

— Ты невыносим, - бормочу я, как будто ставя этот не_дружеский флирт на паузу, но уголки губ все равно предательски поднимаются, выдавая улыбку.

— А ты до сих пор не задала свой вопрос, - парирует Слава, возвращаясь к своей расслабленной позе. - Ты бы просто ради «поболтать» точно не решилась на эту авантюру. Давай, Би, выкладывай. Что такое важное ты хотела спросить? Про мои девятнадцать я не врал, если что.

— Господи, Слава! - Я закатываю глаза, но смех все равно рвется из груди слишком очевидными толчками. - Никто и не ставит под сомнение твою «соломинку для коктейля».

— Что? - Он вопросительно выгибает бровь. Ту, что с пирсингом.

Я машу рукой, типа, «не обращай внимания».

Делаю еще глоток сока.

Момент слишком идеальный - море, звезды, плед, его близость. Хочется растянуть его на дольше, насладиться всем этим, но жгущий изнутри вопрос, все равно не дает покоя. Мне почему-то хочется узнать именно его мнение. Как друга? Да ну какой к черту «как друга». Мне кажется, если я еще раз озвучу что-то на тему нашей «фрэндзоны», Дубровский просто рассмеется мне в лицу. И будет прав.

Я делаю глубокий вдох, смотрю на темную воду, и наконец решаюсь.

— Слав, - голос звучит тише и напряженнее, чем мне бы хотелось. Я же ничего жизненно важного не спрашиваю - можно не быть такой серьезной. - Что ты думаешь… о женщинах, которые ставят работу на первое место? Ну, знаешь, тех, кого называют карьеристками.

Он молчит несколько секунд, и мои плечи начинают невольно напрягаться.

Я знаю, что он не станет шутить с вопросами, которые, очевидно, для меня важны, но все равно почему-то жду подвоха и насмешки. Ничего такого не происходит, место этого Слава смотрит перед собой сосредоточенно и серьезно. В серебряных глаза нет ничего и близко похожего на иронию.

— Ты имеешь в виду женщин, которые знают, чего хотят, и идут к этому, не оглядываясь на то, что там болтает общество? - Бросает короткий взгляд и снова отворачивается.

А я давлю в себе острый порыв уже за одно только это броситься ему на шею и расцеловать. Но сижу, кажется, почти как отличница, держа одну ладонь на колене, а второй сжимая стаканчик.

— Я думаю, что это круто, - продолжает Дубровский. - Идти за своей мечтой - это не про пол не про «мальчики могут, девочки - не должны». Это про характер. Если кто-то хочет взобраться на свой Эверест, карьера это или искусство, или что угодно еще, это их право. И никто не должен заставлять их сворачивать только потому, что «так принято».

Я все равно пытаюсь найти в его словах подвох, но нахожу там только честность и твердость. Почему-то точно знаю, что это не просто красивые правильные слова, чтобы влить их мне в уши ради расположения. Да и зачем это ему? И так понятно, что я поддамся на любую горячую провокацию. Вчера ему для это было достаточно просто оккупировать языком и «штангой» мой рот.

Слава откидывает прядь волос со лба, и продолжает, уже чуть иронично:

— Ты же про то общество, которое сначала говорит: «Иди, работай, добивайся», а потом, когда женщина делает именно это, ей заявляют: «Э, нет, ты же должна рожать, готовить борщ и быть тихой»? А если она выбирает семью, то потом то же общество скажет: «Ну и чего ты добилась? Сидишь дома, ничего не сделала». Это, блять, лицемерное общество. И если твоя мечта - карьера, иди за ней. Дети, семья - это будет, когда они тоже станут твоей мечтой. Неважно, на взлете или на пике. Главное - быть честной с собой.

Я молчу, переваривая его слова. Они звучат так… чертовски правильно. Как будто Слава озвучил то, что я всегда чувствовала, но уже отчаялась найти человека, который бы разделял мои взгляды на жизнь. Потому что, ну ведь так принято, что женщина должна хотеть размножаться и служить, хотя я уже устала доказывать, что не против детей и семьи, но - когда буду готова я, именно я, а не то самое «общество».

Пока пальцами нервно тереблю край пледа, Слава перекатывается на бок, подпирает кулаком голову и смотрит на меня - серьезно, но… все равно с нежностью? Это ведь нежность? Или я себе снова что-то фантазирую?

— Ты правда так думаешь? - Ставлю стаканчик на землю и обхватываю руками колени. Мне совсем не холодно, но если не буду за что-то держаться - точно дам волю рукам, уберу упавшую ему на глаза челку, хотя именно вот так - он просто идеальный. Ходячий, господи ты боже мой, секс.

— Я именно так и думаю, - Губы Славы растягиваются в мягкой улыбке. - Я живу один с восемнадцати лет, Би. Я умею готовить, стирать, убирать. Если мне нужна помощь, я нанимаю клининг. Если хочу поесть, но лень готовить самому - заказываю доставку или иду в ресторан. Жизнь слишком короткая, чтобы тратить ее на ритуалы, которые на хрен никому не нужны. И если моя женщина хочет строить карьеру, я буду рядом - не для того, чтобы тянуть ее назад, а чтобы подставить плечо. Или, знаешь, подвезти на байке, когда она устанет от всего этого дерьма.

Он подмигивает, с нотками той самой почти мальчишеская искренности в голосе, которая заставляет меня отпустить внутренние тормоза и, наконец, улыбнуться во весь рот. Я смотрю на его растрепанные волосы, на татуировки, выглядывающие из-под рукава и на ключице, на сильные руки, крепкие длинные ноги, загоревшую кожу в прорезях джинсов - и чувствую, что могу дышать свободно.

Что сейчас не нужно притворяться, защищаться, а тем более - доказывать.

Он видит меня насквозь. И, кажется, ему нравится то, что он видит.

— А ты не боишься, что я… - Спотыкаюсь, мысленно бью себя по губам. - Что такая женщина будет слишком… независимой? Ну, знаешь, не как у всех.

Слава смеется, и его теплый заразительный смех смахивает на ответ на этот вопрос и на все остальные - тоже.

— Би, я не хочу «как у всех». Я хочу так, как будет у меня. - Он наклоняется ближе, перекатывается на живот, и его хрипловатый голос становится невыносимо соблазнительным. Точно так же он мог бы начитывать горячие сцены из женских романов - и озолотился бы на этом. - Мне нужна женщина, которая знает, чего хочет. И если она хочет карьеру, достигаторство и меня - отлично, я сделаю все, чтобы она об этом не пожалела.

Его слова повисают в воздухе, и я чувствую, как моё сердце замирает. Я смотрю на него, и в голове мелькают картинки — мы вдвоем, смеемся над чем-то глупым, катаемся на его байке или гоняем на моей «Медузе», и иногда за рулем я, даже несмотря на то, что машина несется на сумасшедшей скорости, спорим о какой-нибудь ерунде, обсуждаем книги - но уже не через экран, а…

Я успеваю отвернуться до того, как все это будет написано крупным шрифтом у меня на лбу. Надеюсь, что успеваю. Мне отчаянно не хочется, чтобы Слава решил, что я завела этот разговор, чтобы навязать себя на своих же правилах. Звучит странно, но вдруг? Мы можем часами разговаривать о книгах и обсуждать старые фильмы, но когда речь заходит о чем-то личном - мой язык моментально теряет гибкость. Уверена, что и сегодняшний разговор я буду гонять в голове все завтрашнее утро и ругать себя за то, что говорила слишком прямо или, наоборот, слишком завуалировано, и выглядела очень смешной.

Я давным-давно так не тушевалась перед мужчинами.

И тем более мне даже в голову не могло прийти, что начну вести себя как нецелованная старшеклассница с тем из них, который даже младше меня. Хотя, боже… Я могу сходу назвать десяток своих более зрелых ухажеров, которые на фоне Славы с его поступками и рассуждениями, выглядели бы просто выпускниками детсада.

Я пытаюсь переключить свои мысли - на шумящее внизу море, на вкус воздуха, который здесь особенный - пропитанный… свободой как будто. Но голова все равно накрепко забита Славой, несмотря на то, что он совсем рядом. Я пытаюсь удобнее устроиться на пледе. Обхватываю колени, и не старюсь не пялиться на Дубровского слишком долго. Но его присутствие - как магнит. Его плечо рядом, его дыхание, его запах лайма и соли - все это заполняет пространство, как будто нарочно не оставляя мне шанса спрятаться. Я тереблю край стаканчика с соком, пытаясь собрать мысли, но они разбегаются, как звёзды над головой.

Слава укладывается на спину, закладывает руки за голову. Пока я тут сижу словно на сковородке, он выглядит максимально расслабленным, как будто мое присутствие для него абсолютно естественная вещь. Как будто наша близость только мне так сильно играет на нервах.

Я отвожу взгляд, но делаю это слишком поздно - Слава поворачивает голову, замечает. Его губы растягиваются в знакомой дразнящей улыбке.

— Слушай, Би, - начинает он, и его голос звучит ниже, чем до этого. - Хочу извиниться за вчера. В ресторане. Это не был пьяный подкат.

— Ну, не настолько ты был пьян, чтобы это смахивало на подкат, - слегка поддергиваю. Хотя на самом деле он не выглядел пьяным. Я после двух бокалов вина явно творила бы большую дичь.

— В любом случае - прости, Би.

— Только за это? - спрашиваю - и добавляю в голос легкую насмешку. - А за все остальное - трогал, намекал на всякое, грязные словечки - не извиняешься?

Он смеется — низко, гортанно, и этот звук пробирает меня до костей.

Немного щурится, когда смотрит на меня снизу вверх, проводит языком по нижней губе. Как будто нарочно - хотя, конечно, нарочно, - прихватывает зубами колечко. Кажется, я на минуту забываю о своем обещании не смотреть на него слишком долго, потому что взгляд прилипает к этим выразительным губам как намагниченный.