Айя Субботина – Запрещенные слова. Том 2 (страница 11)

Я, кажется, больше вообще не дышу.

Не сопротивляюсь, когда Слава кладет ладони мне на талию, легко отрывает от пола, сажает на мраморную столешницу раковины. Холодный камень обжигает кожу сквозь тонкую ткань платья. Он вклинивается между моих ног, его бедра прижимаются к моим, пальцы соскальзывают на колени, рыком разводят так широко, что тянет между ног.

Рывком подтягивает, вдавливает меня в совершенно очевидно вставший член.

— Дубровский, это - женский туалет, - выдыхаю я, и это - последняя, жалкая попытка сопротивления.

— Я достаточно зарабатываю, Би, чтобы заплатить админштраф.

— А у меня нет второй репутации, чтобы отмываться от скандала!

— Би… - Серебряные глаза на секунду фиксируются на моем лице. Не на губах, а как будто он разглядывает меня всю сразу, глядя при этом только в одну точку. - Помолчи, а?

Он безапелляционно притягивает меня за затылок.

Накрывает губами мой рот.

Открывает - и оттуда сразу мой совершенно пошлый стон.

Это не поцелуй. Это - шторм. Наказание. Заявление. Его губы обрушиваются на мои - жестко, требовательно, без единого намека на нежность. Он не просит, он просто берет. Вкус алкоголя, горечь табака и его собственная, ни с чем не сравнимая соленая ярость смешиваются у меня во рту, лишая воли.

Я упираюсь ладонями в его плечи, пытаясь оттолкнуть, но это все равно, что пытаться сдвинуть скалу. Его руки - тиски. Одна сжимает мою талию, вдавливая в холодный мрамор, вторая зарывается в волосы на затылке, с силой удерживая мою голову, не давая отвернуться.

Слава кусает мою нижнюю губу, несильно, но ощутимо, заставляя меня ахнуть, и в этот момент его язык вторгается в мой рот. Наглый, горячий. Такой… знающий, как мне надо. Он подчиняет, помечает территорию. Я чувствую холодный металл штанги в его языке, и от этого контраста - горячая плоть и холодный металл - по телу пробегает судорога.

Мое сопротивление тут же позорно капитулирует.

Я перестаю бороться. Я отвечаю.

Мои пальцы, которые еще секунду назад пытались оттолкнуть Дубровского, теперь цепляются за его рубашку, сминают дорогую ткань. Я притягиваю его ближе, плотнее, как будто хочу забраться ему под кожу, оставить на себе следы его татуировок, даже если между нами много… черт, так много лишнего…

Мои колени сами собой сжимают его бедра.

Я снова вздрагиваю, когда твердый как камень член выразительно толкается мне в промежность.

Я так отчетливо помню, как это - когда между нами ничего нет.

Когда он… господи, так офигенно натягивает.

Он прав, Майка… Признайся уже - тебе хочется поебаться, именно с ним, именно в такой формулировке.

Не сразу понимаю, почему мычу, когда он вдруг разрывает поцелуй, и я, как зачарованная, протестующе тянусь следом, пытаясь вернуть обратно его язык. И этот офигенный стальной шарик - влажный и скользкий.

Слава ухмыляется, челка немного нависает ему на глаза, когда он без стеснения опускает ладонь мне между ног.

— Чулки, Би… - На секунду мрачнеет. - Ты приехала сюда из офиса?

Не понимаю, к чему этот вопрос, по как послушная куколка - киваю.

Ответ ему, очевидно, приходится по душе.

Пальцы - настойчиво, нагло, выше, по резинке.

Я вздрагиваю, втягиваю губы в рот, чтобы сдержать очевидный нервный вдох, когда нажимает поверх белья. Нажимает - как будто точно знает, как именно мне нужно.

— Мокрая, Би, - снова шепчет мне в губы. - Пиздец какая мокрая… Фрэндзона, да? Я до сих пор не поставил тебя раком только потому, что это и правда не самое подходящее место.

— Ты больной. - Зачем я снова это сказала?

— А ты не сдвигаешь ноги, - довольно усмехается, продолжая гладить меня пальцами - по кругу, по скользкому, насквозь промокшему белью, как будто хочет втереть в меня собственную вагу. - Но если кивнешь… натяну тебя прямо здесь - и пошло все на хуй.

Я мотаю головой, но это движение больше похоже на согласие. Я ничего не могу сказать. Я могу только дышать. Или пытаться дышать.

— Трусиха, - посмеивается Слава.

Отрывается от моих губ, но лишь для того, чтобы впиться поцелуями в шею, в ключицу, в очень-очень чувствительную кожу за ухом. Его щетина царапает, оставляет на коже огненные следы. Я запрокидываю голову, подставляясь под его ласки, и проклятый разоблачительный стон все-таки прорывается наружу.

Он не может меня здесь тронуть.

Не может - и я не знаю, радует меня это или расстраивает.

Но он может говорить. И говорит.

— А если бы кивнула, Би, - прищелкивает языком, пока пальцы выкручивают из меня очередную порцию надрывных стонов, - я бы тебя пиздецки натянул. Потому что… знаешь? Ебать тебя так сладко…

Эти грязные, пошлые, сводящие с ума слова, как будто долбаные предварительные ласки.

Прелюдия, которая не хуже секса.

Каждое слово - как прикосновение, как проникновение, от которых внутри все плавится и течет.

Я всхлипываю, сжимаю его плечи.

Это слишком. Это невыносимо.

Я почти у грани, и сейчас мне плевать, что мы в женском туалете, он не закрыл дверь на защелку и в любую минуту сюда могут войти.

А потом Дубровский отстраняется. Резко, почти грубо.

Я с трудом открываю глаза. Мир плывет.

Слава смотрит на меня. Его дыхание все еще тяжелое, в серебряных глазах полыхает похоть. Он медленно проводит большим пальцем по моим распухшим, зацелованным губам.

— Вот, - в хриплом голосе звучит мрачное, собственническое удовлетворение. - Вот теперь ты выглядишь как надо.

Я смотрю на свое отражение в зеркале за его спиной. Растрепанные волосы, пылающие щеки, приоткрытые, влажные губы, на которых размазался блеск. Я выгляжу так, будто меня только что… да. Именно так.

Как иллюстрация к зарисовке «за секунду до оргазма».

Мне кажется, это настолько очевидно, что будет понятно каждому кого я встречу, как только выйду за дверь.

Пока Слава любуется плодами своих стараний, мои пальцы сами находят в сумочке помаду. Яркую, вызывающе-красную. Я всегда ношу ее с собой, на всякий случай.

Вот как раз на такой случай.

Во мне просыпается злая, дерзкая сучка.

Одним резким движением провожу стиком по губам, и, прежде чем Дубровский успевает среагировать, подаюсь вперед и впиваюсь поцелуем в его шею, прямо под челюстью, а потом - в белоснежный воротник рубашки, оставляя на нем яркий, жирный, вызывающий след.

— Вот теперь и ты выглядишь как надо, - отзеркаливаю его наглость.

Он слегка отклоняется, изучает свое отражение в зеркале.

Красивые губы кривятся в усмешке. Довольной. Хищной.

Как будто я все сделала правильно, и он даже пальцем не пошевелит, чтобы это стереть или спрятать.

Слава шагает до двери, не оборачиваясь. На пороге останавливается и бросает через плечо:

— Иди к папочке, Би. Уверен, он оценит твой новый… гммм… макияж.

Дверь за ним закрывается, оставляя меня одну в оглушительной тишине, с бешено колотящимся сердцем и привкусом его греха на губах.

Я прихожу в себя еще несколько минут. Пытаюсь привести в порядок выражение лица, но это бесполезно. Губы после его поцелуев распухли, горят, и на них до сих пор остался его вкус. Уверена, что буду чувствовать его до утра, даже во сне.

О том, сколько дней я буду чувствовать между ног его пальцы и не случившийся - явно нарочно! - оргазм, лучше даже не задумываться. Из зеркала на меня смотрит совсем другая Майя - с горящими глазами, с румянцем на щеках и… господи, я реально как после секса.

Пока возвращаюсь в зал, настраиваю себя не смотреть на балкончик. Вообще никуда не смотреть. Извиниться перед Форвардом, сказать, что у меня срочные семейные обстоятельства и сбежать до того, как он, возможно, увидит.