Айя Субботина – Солги обо мне. Том второй (страница 108)

Значит, будет бить. Этот звук мне знаком до зубного скрежета. И даже то, что Олег откладывает ремень в сторону, ничего не значит. Только то, что он будет раззадоривать себя еще сильнее, чтобы когда начнется порка, она вызывала у него почти оргазмические приступы.

— Что, не хочешь? - Он подается вперед, снова глотает пойло и, наконец, включает стоящий рядом с креслом торшер.

По задумке дизайнера в нем стоит лампа холодного света. Видимо, чтобы окончательно сделать это место похожим на склеп жадного фараона. Когда серебристо-голубое сияние падает на лицо Олега, я невольно отшатываюсь, потому что на мгновение его кожа как будто просвечивается, и вместо нее виден лишь зловещий, увитый синими артериями и капиллярами череп.

— А раньше отсасывала с удовольствием. - Он прищелкивает языком и тянется за следующей сигаретой. - Когда я покупал тебе дорогие шмотки, дорогие побрякушки, делал тебе ебейшую красивую жизнь - и делала все, что я захочу.

—Раньше - это до того, как насиловал или после того, как приучил не сопротивляться, чтобы насиловать меня было приятнее?

Внутренний голос вопит, что из двух возможных путей развития этого разговора, я свернула на тот, где меня ждет либо могила, либо реанимация. Но… В зеркале за спиной Олега на меня смотри собственное отражение - бледное и тонкое, со следами грима на впалых щеках и темными кругами под глазами. Кровоподтек на скуле в таком освещении еще больше похож на трупное пятно. Может, потому что я уже давно умерла внутри, и все это время просто медленно разлагалась, пока, наконец, мое гниение не начало проступать наружу?

Разве смерть - это страшно, когда альтернатива - вот такая жизнь?

Моя миссия по уничтожению Минотавра и его лабиринта - так ли важна, чтобы продолжать красть кислород, которого и так не хватает на всех?

— Давай, - Олег охотно салютует мне, предлагая продолжить. Еще бы - такой подарок, я сейчас такого наговорю, что его ремню точно не придется лежать без дела. - Делись болью, родная. Выскажи, что накипело.

И мой пыл как-то сразу пропадает. Потому что ничего из того, что я скажу, ни на секунду не причинит ему боль. Ни на крохотное мгновение не заставит задуматься. Он заранее, еще при рождении, выдал себе индульгенцию делать что угодно и никогда не мучиться угрызениями совести.

— Или после члена Сабурова мой уже недостаточно хорошо пахнет? Так ты скажи, родная, я организую.

Ни минуту мне кажется, что он достаточно пьян, чтобы спустить штаны, но, слава богу, этого не происходит.

— Кстати, я ведь совсем забыл тебе сказать…

Олег останавливается посередине фразы, когда понимает, что бутылка опустела и медленно идет к бару, чтобы взять оттуда графин и пару стаканов. Наполняет оба и один протягивает мне. А когда я выразительно сую руки в ладони брюк, ухмыляется и резко выплескивает содержимое мне в лицо. Прежде чем успеваю хоть что-то сделать, хватает за волосы и подносит к носу горящую зажигалку. Вонь бензина выедает глаза. Он просто водит ее туда-сюда, не предлагая никаких вариантов к спасению. Наслаждается тем, что каждый раз, когда длинное пламя на фитиле приближается слишком близко, я инстинктивно жмурюсь и безрезультатно пытаясь отодвинуть голову хотя бы на сантиметр.

— Уже не такая смелая, да? Вы все, суки, понимаете только язык силы. Вас нужно пиздить, чтобы зубы не могли собрать - только тогда вы не прыгаете по чужим койкам и начинаете ценить то, что я делаю.

Мне хочется сказать, что эту очень удобную и оправдывающую его зверства правду жизни он придумал сам, но рот как будто заклинило. Интересно, когда люди горят заживо - они действительно еще долго не могут умереть и корчатся от боли, пока пламя медленно сжирает с костей их кожу и мясо?

Вдоволь наигравшись, Олег брезгливо отшвыривает назад мою голову и я поскорее пячусь к стене. Побродив немного по комнате, он вдруг резко разворачивается на пятках, вспоминая, что собирался огорошить меня какими-то новостями.

— Сабуров уже сказал тебе страаааашную… - Олег зловеще выпучивает глаза и корчит пальцы, словно страшила из детского мультика, - правду? Про вашего с ним выблядка?

Я закрываю глаза, мобилизирую остатки всех внутренних резервов, но даже этого недостаточно, чтобы сдержать стон. Каждый раз, когда его поганый рот пачкает память о моем малыше, я жалею только об одном - что не обладаю суперспособностью убивать только мыслью Согласилась бы обменять хотя бы разовую возможность на всю свою никчемную жизнь.

— Или… погоди… - Он прищуривается, как будто пытается прочесть что-то по моему лицу. - Не сказал?

— Олег, ты обещал мне не касаться этой темы никогда. - Раз он все время на пустом месте напоминает мне все мои грехи, то почему это не могу делать я? - Мы заключили договор.

— Да идты ты на хуй со своими договорами, - он откровенно смеется мне в лицо. - Выш выблядок не сдох, девочка. Я просто отдал его законному отцу.

Ощущение приближающегося сердечного приступа настолько реальное, что я корчусь от боли за ребрами и медленно сползаю по стенке на пол, не в силах взять себя в руки.

Нет. Это не может быть правдой, потому что Олег никогда не говорит правду. Везде, где можно соврать - он соврет. Придумает самую изощренную, самую немыслимую ложь, в которую поверят все вокруг.

Он просто хочет меня помучить.

Минотавр решил переделать лабиринт, когда понял, что его пленница выучила каждый угол и даже научилась расставлять ловушки. Ему мало причинять мне физические страдания, потому что я больше недостаточно отзывчива к боли, поэтому пришел черед садистских моральных издевательств.

— Я тебе не верю! - Кричу и закрываю уши руками.

Я не позволю ему отравить меня сомнением.

Он ведь только этого и ждет, ради этого плетет свои мерзки паутины лжи - чтобы мы с Меркурием запутались в них и снова потеряли друг друга.

Мой сын мертв.

Я видела его маленькое синюшное тело на резиновой перчатке противного голубого цвета. Он ни разу не открыл глаза, не издал ни единого звука, даже когда я, балансируя на грани сознания и беспамятства, умоляла его не уходить. Мой малыш был таким слабым…

— Да ладно, - Олег присаживается передо мной на корточки и щелкает пальцами, как перед глухой собакой, пытаясь привлечь ее внимание. - Ты правда не догадывалась? Даже не думала обо всех этих… странных совпадениях?

— Ты чудовище, - отгораживаюсь от него руками, но он все равно слишком близко, и его разрушительная энергия, от которой я все эти годы успешно защищалась, находит брешь в моей броне. Я чувствую, как внутри все наполняется тошнотворной гнилостной тьмой и от подкатывающей к горлу тошноты сбивается дыхание. - Ты просто монстр. Я тебя ненавижу. Я тебя презираю, Олег.

Даже его имя жалит язык. С куда большим удовольствием я обозвала бы его всеми доступными ругательствами, перечисляла одно за другим до тех пор, пока не задеревенел бы язык, и даже после этого продолжала.

— Тебя правда никогда не интересовало, откуда у твоего ёбаря появился ребенок? - Олег точно не собирается закрывать тему. Будет давить до тех пор, пока я не начну умолять прекратить. - И то, что его выблядок родился примерно тогда же, когда и твой? Или как ты думала? Что он параллельно с тобой трахал какую-то другую тёлку? Знаешь, он раньше так и делала - утром с одной, вечером - с другой. В этом мы с ним вообще ни хрена не отличаемся, только уровень моих сосок всегда был выше и лучше, а он таскался с разными разъёбаными шмарами. Но… нет, девочка, не в этот раз.

Я снова пытаюсь отодвинуться, но стена противно упирается в позвоночник.

А Олег приближается все ближе, снова хватает меня за волосы и задирает мое лицо к своему, видимо, чтобы наслаждаться моим страданием со всех сторон и в макро-фокусе.

— Ты лжешь. - Мотаю головой, чтобы вырваться, но только слышу, как трещат волосы, которые так и остаются в его сжатом кулаке. - Ты мерзкая тварь. Самая мерзкая тварь на свете.

— Нет, девочка, я говорю правду. Клянусь. - Он даже крестится, но делает это с такой похабной рожей, что я искренне не понимаю, почему Господь прямо в эту же секунду не покарает его небесным огнем за богохульство. - А вот Сабуров тебе пиздит. Вы же виделись, да? А, ладно, заткнись, все равно будешь врать как всегда. Ты не способна быть честной, ты вся соткана из фальши, как красивое кольцо с огромным сверкающим камнем, который на поверку отказывается просто хорошо охраненным куском бутылочного стекла.

Я пытаюсь отогнать от себя предательские мысли о том, что у Макса действительно маленький сын. Я не помню его возраст, но по фото он как раз похож на двухлетнего. И если это так, то тогда его мать должна была забеременеть уже после того, как мы с Меркурием решили быть вместе. Почему я раньше об этом не думала? Сработала самозащита? Моему подсознанию так хотелось верить, что хотя бы один мужчина в моей жизни любил меня целиком и всем сердцем, что я просто запретила себе видеть очевидные нестыковки, которые превращали мою красивую сказку в обычное скучное кино.

— Или ты правда думала, что сможешь нагулять ребенка, принести его и… что?

Олег ослабляет хватку, но только для того, чтобы сжать пальцы еще сильнее, когда я, почувствовав глоток свободы, попытаюсь вырваться. Треск рвущихся с корнем волос заставляет крепко сжать зубы, но слезы все равно наворачиваются на глаза.