Айя Субботина – Огонь для Проклятого (страница 22)

— Взяли!

От руля почти и толку нет. Порой так дергается, что руки отшибает насмерть. Но Юнбенс все равно не оставляет своего места — крепит руль, стопорит, худо-бедно выправляет курс.

Плоскодонку неуклонно сносит в сторону, но так далеко, как могло быть. Ладно, ничего страшного. Ноги человеку на то и дадены, чтобы по твердой земле ими топать. И ничего, если при этом в руках придется нести по мешку свежевыловленной рыбы. Непогода рано или поздно закончится, гости ярмарки свежей рыбки захотят. А где ее взять? Вот у проворных рыбаков как раз есть.

Медленно, но, верно, плоскодонка все же приближается к берегу. Вон, чуть в сторонке, видны покосившиеся дома, где уже никто не живет.

— Взяли! Взяли!

Юнбенс намертво стопорит рули и бежит на нос небольшого судна. Подхватив конец веревки, прыгает за борт.

Следом за ним прыгают еще двое северян. Борясь с накатывающими на них волнами, они начинают подтягивать плоскодонку к берегу. Ветер то и дело бросает им в лица пригоршни холодных брызг, но на них и без того нет ни клочка сухой одежды.

Северная осень — время самой непредсказуемой погоды, когда сегодня на улице может заметать первым снегом, а на завтра с неба поливает сильный дождь.

Шаг за шагом, взмах за взмахом весел, но отчаянным рыбакам удается причалить и вытащить лодку на камни. Но оставаться на пронизывающем ветру — равносильно смерти, а до Лесной Гавани слишком далеко. Остается укрыться в одном из оставленных домов. По крайней мере, это спасет от ветра.

— Туда-туда, — подгоняет товарищей Юнбенс. — А с тобой что?

Молодой Вартан едва балансирует на корме, неловко пытаясь перекинуть ногу, но его так качает из стороны в сторону, будто ветер лично для него дует куда сильнее, чем для всех остальных.

— Иду! — щерится Вартан и все же перекидывает себя через борт.

Юнбенс отмечает, сколь неуверенно двигается Вартан, и успевает сделать несколько шагов ближе к лодке, но этого недостаточно. Вартан падает на вылизанную гальку, точно куль с землей.

— Эй, парень, да в себе ли ты?

Юнбенс оказывается рядом и подхватывает товарища за плечи, почти силой поднимает того на ноги.

На пронизывающем до костей ветру у самого Юнбенса зуб на зуб не попадает, его бьет сильнейшая дрожь, кожа на руках побелела и больше походит на рыбью. Дрожь бьет и Вартана, но его кожа имеет скорее алый оттенок, и от нее отчетливо тянет жаром.

— Я сам-сам, пытается отгородиться от помощи Вартан.

— Хворь у тебя, парень, — не собирается оставлять его Юнбенс. — А ну, поднажми, пока еще ноги переставлять можешь. Давно это у тебя?

— У-у-у-т-т-ром еще н-н-ни-ч-че-го н-н-не б-б-бы-л-ло, — едва мямлит Вартан.

Сил в нем осталось явно как у воробья, а еще и ветер бьет прямо в лицо, упирается в грудь, норовя отбросить обратно, к воде.

Ох уж эта молодежь — никогда не признает собственную слабость. Всегда грудь колесом, лишь бы доказать, что уже взрослые, что уже мужчины. Ан кому нужны эти игры? Все же такими были, все видят, когда кто действительно мужчиной становится, а не пустым бахвальством кичится.

Не бывает такого, чтобы за время одного лишь улова человек уж на ногах не стоял.

Из крайнего дома показывается голова еще одного северянина. Завидев бредущих товарищей, он окликает назад — и через мгновение еще двое помогают дотащить Вартана до укрытия. А там уже весело горит кем-то разведённый огонь. Крыша, конечно, больше походит на решето, но если постараться, то вдоль стен вполне можно отыскать место посуше. Да и главное, что нет ветра. А пусть несильный, но уверенный костер в давно оставленном очаге, потихоньку согревает окоченевших рыбаков.

Правда, на его прокорм идет сам дом, за время одиночества успевший порядком прогнить, ну да так принесет последнюю пользу.

Вартана кладут на самое сухое место, дают глотнуть огненной медовухи. От крепкого напитка парень кашляет, его глаза расширились — и в них появилось хотя бы немного осознанности.

— Ну, так-то лучше, — довольно усмехается Юнбенс. — А только, пустая твоя голова, в следующий раз нипочем не возьму тебя с собой. А кабы раньше через борт грохнулся?

— Не г-г-грохн-н-нулся бы, — хмурится Вартан. — Не б-б-было н-н-ничего, сказ-з-зал же.

— Глаза больные, — говорят из-за спины Юнбенса.

Тот только кивает. И сам видит, как ввалились у парня глаза, как расходятся вокруг синеватые круги, точно от долгого недосыпа.

— Еще будешь? — Юнбенс предлагает еще немного огненной медовухи.

Вартан вроде бы тянется рукой, но та до сих пор не отошла от дрожи.

— Нет, — поджимает ноги и обнимает себя руками.

— Ничего, держись, парень, дадут боги, непогода скоро закончится.

— У меня брат тоже какую-то лихоимку подхватил, — говорит Внизд Кривой, чей рот, некогда наискось рассеченный кинжалом, теперь навсегда принял положение «наискось». — Пару дней назад, кажись. Вчера к вечеру слег с жаром.

— Да, зима никак в свои права не вступит, — поддакивают ему. — Бьюсь об заклад, половина из нас через день по постелям валяться будет. Не знаю, как вы, а я так продрог, что член свой едва нашел, когда ссать отходил. Думал всё, обронил где-то в лодке. Уж бежать искать хотел, пока никто чужой не поднял.

— Истину говоришь, сейчас бы добрую чарку горячего вина, пожарче огонь, да с бабой в постель. Баба — лучший способ согреть член.

— Я со своей сегодня ночью не слезу. Завтра будет раскорякой ходить.

— Ты-то куда лезешь, не слезет он. Уж, поди, и забыл, куда бабе чего пихать надо.

— Я и тебе сейчас напихаю, да только в иное место, куда без света факела не заглядывают.

Юнбенс скашивает взгляд в сторону, на входную дверь, которая едва-едва держится на полусгнившей петле, и в приличных размеров щель видит каких-то людей, что с большим интересом обступили их лодку.

Глава двадцать первая

Кто это?

Подмога?

Вряд ли, их снесло довольно далеко, да еще и высокие волны, повременной дождь, за всей этой гадостью из Гавани едва ли увидеть одинокую лодку. Да и причалили они удачно, чего спешить и высылать помощь?

Он поднимается и идет к выходу. Приоткрывает дверь.

Те, кто собрались возле лодки, очень плохо одеты, в сущности, их тела едва прикрывают дырявые рваные лохмотья. Хотя… не одни только лохмотья. На одном явно остатки легких доспехов халларнов. И рожа, хоть и заросшая жидкой бородой, вытянутая, с темной кожей — это не лицо северянина.

Юнбенс сглатывает, на одних только инстинктах проверяет висящий на боку большой нож.

Халларн и северяне вместе, в одной компании, рваные и потасканный, словно побитая молью столетняя шкура. Даже не видя их лиц, легко сделать единственно верный вывод: это одержимые.

Полтора десятка потерявших разум тварей, что теперь лишь походят на людей, на деле же являются хладнокровными убийцами, у которых нет иной цели, как уничтожать на своем пути все живое.

Невольно затаив дыхание, Юнбенс приподнимает дверь и пытается снова ее затворить.

И в этот момент кто-то из одержимых оборачивается. Если лицо человека способно перестать быть похожим на таковое только по причине лютой ненависти, то в случае одержимых это именно так.

Каждый из полутора десятков поворачивает к брошенному дому лицо, вся суть которого, вся глубина которого излучают неприкрытую и неконтролируемою ненависть. В их глазах нет ничего человеческого, там лишь безумие и голод, в их диком и отчаянном смешении.

— К бою! — произносит в пол голоса Юнбенс, когда первый одержимый припадает руками к земле и бросается вперед. — К бою! — орет во всю силу легких и выхватывает тяжелый нож.

Никто из товарищей не переспрашивает, не рассуждает. Северяне привыкли, что в любой момент может прийти опасность. Так было до прихода халларнов, так будет после их изгнания.

В мгновение внутренности старого дома приходят в движение, рыбаки ощериваются острыми клинками. Там, на открытом пространстве, их ножи — не столь уж и годная защита в схватке с безумными тварями. Но здесь, пусть в покосившихся, но четырех стенах, должно быть легче.

Одержимые атакуют без какого-либо порядка или тактики. Все силы направлены на то, чтобы как можно скорее добраться до вожделенной добычи. Плевать на опасность напороться на сталь, плевать на собственных собратьев, что могли бы помочь. В них нет слаженности, нет сплоченности. Первым подбежав к двери, один из одержимых хватается за ее ручку, но тут же подоспевший со спины сородич сильным рывком отбрасывает собрата прочь, с корнем вырывает дверь с последней петли и врывается внутрь.

Юнбенс бьет снизу вверх, вспарывая первую тварь от промежности до ребер. Одержимый завывает дурным голосом, из его рта течет густая алая пена. Но смерть приходит к нему с запозданием, позволяя нанести северянину несколько сильных ударов руками. И эти удары по истине сокрушительны. Каждый — точно приложили здоровенным камнем.

Юнбенс отшатывается, в последний момент успевая выдернуть из нутра твари нож. Правый глаз быстро заплывает, а из разбитого и разломанного носа потоком течет кровь.

Но приходить в себя времени нет. Вслед за убитым одержимым в дверь рвутся сразу двое. И то же самое с окнами. То же самое с худой крышей. Враг везде. И у него нет иной цели, кроме как убивать.

В действиях одержимых нет искусства, нет даже элементарного навыка, но они с лихвой берут остервенелым натиском и силой. Рвутся вперед, невзирая на раны и сопротивление противника.