Айя Субботина – Исповедь Мотылька (страница 54)

Ее плечи едва заметно подрагивают так, что мне кажется, будто она плачет. Я не согласен с ее словами, уж что-что, а проблемы я решать умею. И делаю эту регулярно, иначе бы не поднялся в финансовом плане так высоко, как сейчас нахожусь. Вот только же она не про деньги, не про все эти машины, дома, дорогущие безделушки и возможность отдыхать на самых престижных курортах мира, будь они неладны.

— Уходи, Олег, — говорит, не глядя на меня. — И больше не возвращайся. Ты говоришь, что тебе больно, что я потопталась по твоему эго. Прости. Только ты мне делаешь больно куда чаще. И если топчешься, то сразу по сердцу. Уходи.

Когда делаю шаг к ней, еще практически не понимаю, зачем. Потому что разум полностью согласен с ней. Потому что лучше для нас обоих будет больше никогда не видеться. Поставить жирную точку и забыть. По крайней мере, постараться. Время лечит, и все будет хорошо. Особенно у нее, Воробей еще молодая, она еще найдет…

Я прижимаюсь к ней сзади, обнимаю и кладу голову на узкое плечо.

Я не хочу больше убегать. Не хочу искать причины, почему не могу быть с ней — с женщиной, которую хочу до безумия. Которую люблю до безумия. Можно сколь угодно долго обманывать себя, приводить аргументы, почему у наших отношений не может быть развития, настоящего и полноценного развития, только глубоко в душе я понимаю, что мне нужна именно она. Что именно к ней я шел, бежал и тащился на карачках все эти годы. И если сейчас уйду — это будет правильно для всего мира за пределами этих стен. Но станет катастрофой для нас двоих.

Такой себе выбор, в котором, собственно, выбора и нет. Потому что, что мне целый мир, если в нем не будет ее?

— Я не уйду, — шепотом даже не в ухо, куда-то в волосы. — Прости.

Она пытается избавиться от моих рук, но делает это очень слабо, точно надеется, что я сам ее выпущу. Но я обнимаю лишь сильнее.

— Не получается убежать. Совсем.

— Может, плохо бежишь?

— Не хочу бежать лучше. Вообще больше не хочу бежать.

— Старость — не радость? — с явной усмешкой, которую я не вижу, подначивает она.

— Не знаю, как встречусь с ней, так и спрошу.

Я чувствую, как тесно в паху, каким возбуждением налился член, что сейчас упирается Воробью в область поясницы. Да я так ее хочу, что начинает отключаться голова. Крови явно не хватает, чтобы покрыть работоспособность двух важных органов, потому тело выбирает тот, что ниже пояса.

И все же возбуждение — это лишь последствие. Приятное, будоражащее, требующее разрядки и страсти. Но всего лишь последствие. Первопричина куда глубже и стократ важнее. И в ней ни капли сомнений. Теперь нет.

— Я люблю тебя, Воробей. И выгнать теперь меня сможешь только ссаными тряпками.

Она вздрагивает и задирает голову, пытаясь посмотреть мне в лицо.

— Очень надеюсь, что таких тряпок у тебя нет, — говорю, глядя в большие глаза, которые вот-вот готовы пролиться слезами.

— Кто тебя учил признаваться в любви? — говорит одними губами. — Всю романтику испортил, толстокожий ты неандерталец.

— Я научусь, какие мои годы, — улыбаюсь ей и наклоняюсь вниз, чтобы коснуться мягких полуоткрытых губ.

Это не очень удобно, но настолько ярко, что меня едва и самого не потряхивает от невероятного разряда через все тело. Мы будто оголенными проводами соприкоснулись.

Касаюсь ее языком, медленно провожу по губам, ощущая, как дрожит Воробей в моих объятиях, как подается задницей назад, делая мое возбуждение еще острее, еще насыщеннее. Да еще несколько таких ее касаний — и я кончу в штаны. Не как неопытный юнец, но как мужчина, который сгорает от желания овладеть своей женщиной.

— И еще, — я отрываюсь от поцелуя и теперь говорю в ее ухо, обжигая его своим дыханием. Воробей обхватывает мои руки по верху своими, цепляется, точно боится, что я могу ее выпустить. Она невероятно чувственная, невероятно податливая и, судя по всему, невероятно возбуждена. — Раз уж мы выяснили, что о старости я знаю только из телевизора и ютуба, имей в виду, память у меня очень хорошая — и твое обещание трахнуть меня на кухонном столе я обязательно тебе припомню.

Ее щеки заливает румянцем, Воробей закусывает губу и прижимается ко мне всей спиной.

— Это вырвалось случайно, — она прикрывает глаза и еще сильнее цепляется в мои руки, когда я прикусываю мочку ее уха, когда пробегаюсь языком по ушной раковине. — Не подумай, что я какая-то…

— Я думаю, что ты женщина, которая свела меня с ума. Поэтому прочь все сомнения. Хочешь — делай.

Я перестаю ее обнимать, но не убираю руки, а ладонями накрываю ее грудь. Воробец снова протяжно вздыхает и вытягивается в струнку, становясь на цыпочки. Даже сквозь толстую ткань халата я чувствую ее твердые соски. Совсем чуть-чуть поглаживаю их, мну в пальцах, выуживая из Воробья развратные стоны. Она вряд ли сама понимает, насколько эти звуки будоражат мое воображение, насколько усиливают мое и без того почти пиковое возбуждение.

Я хочу слышать эти ее стоны, хочу, чтобы она не сдерживала себя. Да, это наверняка что-то от мужского эго, мне плевать, потому что я так хочу, мне это необходимо, как и видеть ее, как и чувствовать ее под своими ладонями, на своем языке.

А потом я резко распахиваю ее халат, дергаю полы в разны стороны. Воробей вскрикивает, но даже не думает прятаться, напротив, будто прилипает задницей к моему паху.

Это уже слишком. Я буквально с силой заставляю себя отстраниться от нее, иначе еще мгновение — и все. Жизнь трудна — таковые последствия сумасшедшего желания своей женщины.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я бы хотел ласкать ее дольше, вести к оргазму неспеша, заставить молить о продолжении. Но все это когда-то в следующий раз. А сейчас я в несколько рваных движений полностью освобождаю ее от халата, а затем, пока Воробей не успела сообразить, подхватываю ее на руки и перекидываю через столешницу, ставлю сверху так, чтобы она оказалась на четвереньках передо мной.

В ее глазах мелькает удивление и неуверенность, но я снова притягиваю ее к себе, заставляя подняться на коленях, выпрямиться и прижаться ко мне спиной.

— Ничего не бойся. Сегодня тебя трахаю я. Все возражения и пожелания принимаются после. В письменном виде, в трех экземплярах.

Она тихонько смеется, но прекращает сразу же, когда я кладу руку на ее спину и понуждаю наклониться вперед, почти лечь на столешницу, оставив задницу оттопыренной вверх. И она делает это.

На ней лишь домашние трусики, но через мгновение они, несчастные и разорванные в клочки, летят куда-то в сторону.

Это просто охренительный вид. И когда-нибудь я обязательно сниму ее на камеру, сниму, как вылизываю ее, как трахаю. Это будет только наше домашнее порно — откровенное, пошлое, грязное.

Кладу руки на ее ягодицы, чуть приседаю и провожу языком снизу вверх, от самой промежности и выше, задевая туго стянутой анальное отверстие. Она мокрая, очень мокрая, и реагирует на мой язык пронзительным стоном, хватается руками за края столешницы и еще сильнее разводит ноги, приопускаясь еще немного ниже.

И тогда я стискиваю ее сильнее, держу, контролирую, шире развожу ее ягодицы. Да, я хочу лизать ее всю. Хочу трахать языком ее всю. Кто-то скажет извращенец? Мне плевать чуть больше, чем полностью.

Она подается моему языку, ластится к нему, кричит и извивается, когда я проникаю в нее, когда дразню короткими быстрыми движениями, когда играю, точно на музыкальном инструменте.

С нее течет, с моих губ течет — и ее смазка, и моя собственная слюна. Половина моего лица вымазано в ней. А я продолжаю вести ее дальше и дальше. Впрочем, недолго. Ее возбуждение и без того огромно. Воробей точно насаживается на мой язык, а я пронзаю ее так глубоко и так сильно, как могу.

Она стонет, кричит, бьется на столе, лишь каким-то чудом умудряясь удерживаться на нем в почти уже распластанном положении. Но я держу, не выпускаю, вылизываю ее до тех пор, пока Воробей не начинает биться в подобии мелкой агонии, делая слабые попытки отползти.

И только тогда позволяю ей отдохнуть.

Некоторое время она лежит вообще без движения, лишь немного перевернувшись набок и подтянув колени к груди.

— Как мокро, — говорит с улыбкой, когда пытается умаститься на столешнице, действительно залитой изрядной лужей.

Стаскиваю через голову толстовку и наклоняюсь над Воробьем. В ее глазах до сих пор мутная поволока и будто искорка какого-то безумства.

— У тебя совести нет, — все с той же улыбкой и тянется ко мне для поцелуя. — Ой, чумазый.

И снова этот занятный румянец. Хотя, она и без того так разгорячена, что едва ли не пылает.

— Совесть я оставил за дверью, — медленно, чтобы она не пропустила ни одного движения, расстегиваю ремень, затем верхнюю пуговицу на джинсах, тяну вниз молнию.

И Воробей действительно смотрит, даже преображается. Поволока из глаза исчезает, а вот безумная искра — нет. Напротив, этот огонек будто даже разрастается.

Подхватываю джинсы за края и тащу их вниз. Так себе с точки зрения эстетики, точно не мастер-стриптизер, но, по всему, этого Воробью и не нужно.

Она переворачивается на спину, подползает к краю столешницы и вытягивает босые ноги, кладет их мне на грудь. Ее стопы маленькие и мягкие, как будто кошка прошлась по коже мягкими лапами.