Айя Субботина – Грешники (страница 95)

Потому что весь этот год, каждый день, каждый час, я не позволяла себе горевать по моему любимому человеку.

— Она не успокоится, Мария, — продолжает ругаться Маруся, и это чуть ли не впервые, когда она называет меня официальной. Первые раз это было на похоронах Гарика, куда она приехала ровно на пять минут, чтобы положить около памятника одну единственную розу. — Ты сильная, тебе что? Подумай о его памяти!

Подумать?

А был ли в моей жизни день, когда я о нем не думала?

Я искренне пытаюсь держать себя в руках, потому что это говорит не Маруся — это кричит ее горе. Точно такое же бездонное, как и мое. Она не виновата, что у одной бессердечной твари рука не дрогнет опошлить даже память об умершем человеке.

О собственном сыне.

И не важно, сколько невинных людей от этого пострадает.

— Маруся, я не дам собой манипулировать. — Мне очень тяжело даются эти слова, потому что я знаю, какая реакция на них последует. — Гарик бы этого не хотел. Он бы не одобрил капитуляцию. Помнишь, ты сама говорила, что мать все время пыталась им командовать, заставить жить по ее правилам, обеспечивать ее комфорт. Она хотела, чтобы Гарик женился на Бакаевой и всю жизнь сидел у них на цепи, потому что это приносило бы дивиденды ей.

— Замолчи! — выкрикивает Маруся, и снова жадно пьет.

Мне очень ее жаль.

Но я знаю, что сейчас Маруся, как и все, до чего может дотянуться Лисина — лишь еще один винтик в ее схеме. Она нарочно все ей рассказала, прекрасно зная, что Маруся попытается меня остановить. Не ради нас с Дашкой — ради памяти о своем единственном внуке, о единственном человеке, которого по-настоящему любила.

Мне придется быть честной и жестокой.

Гарик меня этому научил.

— Я не позволю вам так с ним поступить! — Маруся вытирает слезы и швыряет платок через весь стол. Он падает между нами ровно посредине стола, словно брошенная дуэльная перчатка.

— Мне жаль, Маруся. Не я это затеяла, но уничтожить то, во что Гарик вложил душу, я не позволю.

Она поднимает на меня взгляд, и на ее осунувшемся сером лице глаза кажутся совсем не живыми. Долго и пристально смотрит, как будто пытается прогнуть свое вот таким упрямым и молчаливым «Ты не имеешь права меня разочаровать».

— Ты эгоистка, — выносит свой вердикт, от которого мне невыносимо больно. — Ты такая же эгоистка как и она. Если бы ты любила его — ты никогда бы не позволила ему умереть. Это ты во всем виновата, потому что эта поездка…

Маруся останавливается и обреченно машет на меня рукой, мол, о чем еще с тобой говорить.

Встает, напрочь игнорируя мою попытку протянуть ей руку и поддержать, чтобы дошла хотя бы до машины. Лицо у нее такое, будто даже ядовитую жабу она взяла бы с большим удовольствием, чем позволила бы мне прикоснуться к ней хоть пальцем.

— Если дело дойдет до суда, — через плечо бормочет в мою сторону, — на мою помощь можешь не рассчитывать.

Я никогда ни на кого не рассчитывала сколько себя помню.

А с тех пор, как вскрылась болезнь Гарика, каждый день и каждый час была с ней один на один, прекрасно зная, что все равно не смогу выиграть. Но у меня был Гарик и было время, которое я бы не променяла ни на какое другое.

Просто теперь… у меня нет даже Гарика.

И на следующий день мне в офис приносят большой пакет с исковым заявлением о пересмотре завещания Игоря Сергеевича Лисина — моего покойного мужа.

Глава 89

То ли эта новость окончательно выбивает меня из колеи, то ли дело в ужасной дождливой и, одновременно, очень морозной зиме, но с выходных я буквально проваливаюсь в постель с температурой под сорок и самыми тяжелыми признаками гриппа. У меня жуткая аллергия на свет, ломят все кости, заложен нос и тяжелый грудной кашель, от которого не помогает ни один сироп. Хорошо, что у меня как раз есть новая няня и она не против пожить у меня на полном пансионе хотя бы эти первые дни, чтобы я не заразила Лисицу перед важной прививкой.

Сказать, что я чувствую себя полной размазней — значит, не сказать ничего.

Меня словно запихнули в жернова и перемолотили на гуляш, а потом сунули снова, чтобы, видимо, превратить в паштет.

И в таком состоянии я все время на связи с адвокатами, которые скрупулезно перерывают каждый лист заявления и отчитываются передо мной за каждую правку.

Лисина хотела ударить меня моим же бумерангом — на время рассмотрения дела заблокировать мою деятельность в «ОлМакс» и перекрыть мне доступ ко всем финансовым потокам. Но эту ее попытку мои юристы пресекают на корню, потому что любые мои действия на посту собственника компании не несут никакого финансового ущерба, и доказательства, на основании которых Лисина А.А. пытается выставить меня мошенницей, имеют од собой сомнительную базу.

Как-то так. Я до сих пор не сильна во всех этих юридических коллизиях, хоть за годы работы пришлось научиться вникать в основные нюансы.

Пока что мои шансы заморозить процесс и не довести дело до судебного рассмотрения, юристы расценивают как «удовлетворительные». И тут на сцену выходит вопрос денег, которых, благодаря моим стараниям, у Лисиной уже нет.

Хорошо бы подстраховаться и как-то ликвидировать Бакаева, но я ума не приложу, чем его взять. Мне эта рыба точно не по зубам — надо адекватно оценивать свои силы.

Я как раз пытаюсь еще раз прикинуть, где у него слабые места, когда на экране моего телефона всплывает имя Великана и его аватарка, на которую я прицепила смайлик с большой гирей.

— Если ты снова с мясом, то предупреждаю — у меня нет аппетита, — противно гундосю в трубку своим в хлам заложенным носом.

— У тебя голос как у гадкого утенка, — констатирует Стас. — И нет, я сегодня без мяса. Хотел позвать тебя в кино.

Мы не виделись целую неделю, но периодически переписывались.

Я, конечно, не сказала ни о своей болезни, ни о проблемах с Лисиной — не хотела тащить всю эту блёвань моей жизни в наше с ним безоблачное общение. Но судя по недовольному вздоху Великана, сейчас как раз щедро огребу за свои шпионские игры.

— Ты болеешь, — констатирует он. — Давно?

— Ну… — тяну, придумывая, как бы отделаться легким испугом. — Это просто простуда.

— Простуда? Отвертка, не звезди — у тебя голос без пяти минут дохлой лошади.

— Какой изысканный комплимент, Станислав, — фыркаю. Кладу телефон на стол, включаю громкую связь и снова с ногами на диван, завернувшись в одеяло, как в кокон. — Хорошо, у меня грипп. Доволен?

— Нет, не доволен. Категорически зол.

— Просто не хотела терять корону самой главной красотки в твоей жизни, — шмыгаю носом, и сама над собой смеюсь — красотка, как же. Разве что первая с конца. Хорошо, что с этого места не могу посмотреть на себя в зеркало, а то бы окончательно раскисла.

— А я проводил какой-то конкурс? — Его голос звучит искренне удивленным.

— Господи, что ты такой серьезный? Я шучу, мне так легче становится.

— Прости, что не радуюсь, вдруг узнав, что моя женщина не соизволила сказать, что болеет.

Я давно прекратила поправлять его это «моя женщина».

Даже — страшно подумать — начала этим наслаждаться. Немножко.

— Так, Отвертка, Лесоповал есть на кого оставить?

— Я из дома никуда не выйду, — действую на опережение.

— Поздно — я уже вызвал такси.

— Ты в курсе, что даже у мужской настойчивости есть минусовая шкала?

— Не, не в курсе. Садись в машину в чем есть — жду.

Я все еще жду какого-то продолжения разговора в динамике, но его нет — только гудки.

Провожу пальцами по лицу, цепляю уголок довольной улыбки и тут же напоминаю себе, то вообще-то на самом деле самочувствие у меня отвратительное. Куда там ехать к мужчине, еще и холостому, красивому, избалованному женским вниманием?

А с другой стороны?

Пожимаю плечами, беру документы и, как ни в чем не бывало, продолжаю «рыть» компромат на Бакаева. Так что, когда через пол часа приезжает такси, я делаю почти как сказал Стас — забираюсь внутрь, одетая в одну домашнюю теплую пижаму и завернутая в теплый верблюжий плед. Уже в машине до меня доходит, что и вышла-то я в домашних «сапожках» с овчинным подбоем.

Няня с Лисицей на руках провожает меня с крыльца, и я, высунувшись в окно, еще раз трясу телефоном — договорились связаться по скайпу вечером. О том, что я заранее готова остаться у Стаса на ночь, до меня тоже доходит не сразу, а только когда такси останавливается около пропускного пункта на въезде в закрытый жилой комплекс. Стас уже ждет здесь, садится рядом с водителем и показывает дорогу до подъезда.

А мне хоть бы «привет».

Да у него на затылке написано, что сейчас мне влетит по первое число.

— Спасибо, командир, — расплачивается по тарифу, выходит, открывает дверцу с моей стороны и…

Как куклу — на руки, вообще не моргнув глазом.

Сколько он там говорил, жмет штангу? Сто? Сто пятьдесят?

Это в любом случае намного-намного больше, чем вешу я, даже в пледе.