Айрис Мердок – Замок на песке. Колокол (страница 53)

Мор вышел из дома. Он сел на велосипед, проехал немного в ту сторону, где находилась читальня, но потом резко свернул на другую дорогу, ту, что вела к дому Демойта. Облака проплывали совсем низко над шоссе, стрелой летящим в сторону Лондона. Ветер холодил его лицо и трепал волосы. Свежий ветер, пахнущий травой. Мор запрокинул голову. Он еще жив, он, Мор, и может делать что пожелает. Еще минута, и он увидит ее, свою любовь, и все плохое, все горести исчезнут. Чудесное преображение уже коснулось его души – чернота уходила, и все становилось на свои места, будто предвещая новую жизнь, наполненную добром и любовью. Когда он достиг ворот Подворья, на душе у него совсем просветлело.

Он прошел прямо в гостиную и увидел там Рейн, сидящую возле Демойта. Они проводили в последние дни много времени вместе. Когда Мор вошел, Рейн быстро подошла и тронула его за рукав.

– Сумасшедший дом, – мрачно наблюдая за ними, сказал Демойт. Он начал складывать книжки, собираясь выйти.

– Не уходите, – попросил Мор.

– Да будет вам. Если понадоблюсь, найдете меня в библиотеке.

Как только дверь закрылась, Мор обнял Рейн. Такое страстное объятие могло изменить все. И отпустил, так как она со смехом начала вырываться.

Она усадила его на стул, сама села на пол возле его ног, что в последнее время вошло у них в привычку.

– Как было этим утром? – спросила Рейн.

Он не знал, что ответить на этот вопрос. В это утро его метания достигли апогея. В это утро он стал лгуном и предателем. Но сейчас это едва помнилось – так, наверное, случается с душами, входящими в рай: когда они туда входят, то очень скоро пелена ужасов чистилища, опутывающая их сознание, истончается, постепенно начинает казаться сном, а потом и вовсе исчезает.

– Неплохо, – сказал Мор. А о том, что от Дональда нет новостей, она и так знала.

– Мор, – спросила она, сжав его колено, – ты еще… не сказал Нэн?

Мор затрепетал перед этим вопросом.

– Еще нет.

– Но скажешь… вскоре? – У нее было такое встревоженно-ласковое выражение на лице, что Мор зажмурил глаза.

– Рейн, я не могу нанести Нэн такой удар. Подождем, пока Дональд вернется. Надо подождать.

– Мор, я не могу ждать. Я понимаю, что нехорошо, неправильно быть такой нетерпеливой. Ну что ж, мы и без того сделали уже много неправильного. Но я думаю, что надо сказать Нэн правду, даже если момент не совсем подходящий.

– Почему именно теперь? Или ты боишься, что я передумаю? – Он взял ее за подбородок и заглянул в глаза. Он раньше никогда ни с кем так не общался – глаза в глаза. Должно быть, только ангелам дано так вольно постигать друг друга.

– Я не этого боюсь. Чего боюсь, не знаю. Я хочу привязать тебя к себе. – Своими маленькими ручками она с силой сжала его за запястья.

Он с глубокой благодарностью принял ее решимость, ее страсть и в ответ притянул ее к себе.

– Все так и будет, моя дорогая. Ни о чем не беспокойся. А теперь вот что скажи. Ты снова работаешь над картиной?

– Нет. Я даже не притрагивалась к ней. В такой неразберихе нельзя писать.

Картина была снята с мольберта и стояла у стены в дальнем углу комнаты. Они оба смотрели в ту сторону. Теперь портрет не казался Мору таким уж совершенным. Ему даже показалось, что теперь он отчасти понял мысль Бладуарда. Колоссальная сила большой властной головы Демойта так и не отразилась на портрете, зато было угадано много других черт, среди них задумчивая погруженность в собственные мысли. Мор редко видел Демойта таким, но теперь готов был согласиться, что это одно из главных его настроений. Демойт на портрете предстал смягченным, несколько усталым, как будто обессилевшим. Но, несомненно, это был удачный портрет.

– Мне жаль, что я отвлек тебя от работы.

– От работы меня ничто не в силах отвлечь, разве что на минуту.

– Во вторник состоится обед, знаешь?

– Твоя жена придет?

– Какое это имеет значение?

Рейн быстро поднялась на ноги.

– Я не смогу там быть, если она придет. Я не смогу. – В ее голосе дрожали слезы.

– Ну не надо так. Я понимаю, тебе неприятно. Но мы должны через это пройти. Разве то, что с нами сейчас происходит, легче?

– Почему ты не сказал ей сразу!

– Все уладится, Рейн, вот увидишь.

Она вдруг заплакала. Он обнял ее.

– Я не смогу… не смогу пойти на этот обед.

– Ну что за глупости. Ты должна там быть. К тому времени многое может измениться. Возможно, я все расскажу Нэн. А что касается обеда, то если она не узнает самого важного, то ничего плохого тебе не скажет; ну а если узнает, то сама не придет. Поэтому не надо плакать. – Но что-то подсказывало Мору – к следующему вторнику он не решится сказать. Когда-нибудь скажет. Но не в следующий вторник.

Рейн снова опустилась на пол, продолжая плакать. Мор погладил ее по голове. Бедная девочка. Он любит ее. И вот причинил ей боль. Но вскоре он искупит свою вину, она будет счастлива. Тем временем не ее, а скорее себя самого надо пожалеть. Она в своей жизни все еще успеет поправить. А то, что он уничтожил, не возродится уже никогда. Может, будет новый мир и новая жизнь. Но осколки прежней никогда не склеятся, и теперь он знал, что ему до конца дней своих придется терпеть эту боль. Внутри его счастья засела боль, и не извлечь ее оттуда никогда. Он все еще гладил ее по волосам.

Глава 18

Наступил вторник. День экзамена по химии прошел, но Дональд не появился, и никаких известий, хоть как-то намекающих, где его искать, тоже не было. Мор так и не сказал Нэн, что собирается уйти от нее. Это был день чествования картины. Рейн, конечно, должна была присутствовать; и Нэн тоже не передумала.

Обед решили провести в школе, в учительской столовой, и подготовка вызвала суматоху среди учителей, которым редко доводилось организовывать нечто более торжественное, чем общешкольное чаепитие в День Акта. Столовая для учителей только называлась столовой. Потому что никто из учителей никогда там не столовался, там вообще никто не принимал пищу, а использовали помещение для собраний разных школьных групп и комитетов. Превратить это унылое место в декорации для праздничной встречи было не так-то легко. И на это затратили много сил, главным образом Хензман, энтузиазм которого был вдвойне трогателен, потому что сам он на этот обед зван не был. После долгих споров было решено, что такой чести наряду с членами попечительского совета удостоятся только преподаватели старших классов.

Мор нарядился в вечерний костюм. Именно для этого случая он приобрел белую шелковую рубаху, тонкую и мягкую, потому что мучительно не любил крахмальных сорочек. Наряжаться ему доводилось редко, и он чувствовал себя не в своей тарелке, отчасти из-за волнения по поводу предстоящего, отчасти из-за того, что с того времени, когда последний раз надевал этот костюм, оказывается, довольно заметно поправился. К счастью, старомодный пиджак можно было оставить незастегнутым. И все же он считал, что выглядит неплохо, и в иных обстоятельствах с удовольствием покрасовался бы перед Рейн. Эта мысль показалась ему слишком игривой, и он поспешил вернуться к своим тяготам. Что случилось с сыном? Он все больше и больше убеждался, что Дональд никогда не вернется. Воображение рисовало Дональда то утратившим память, то умирающим голодной смертью, то где-то скитающимся, то трагически погибшим. Но эти страхи неким непостижимым образом облегчали общение с женой, и он все больше убеждался, что Нэн ничего открывать нельзя, пока Дональд не отыщется.

Общество должно было собраться в половине восьмого в гостиной, соседствующей с учительской столовой. Обед предполагали начать в восемь. Мор заказал для Нэн такси, чтобы она не позже половины седьмого смогла заехать за миссис Пруэтт. Демойта должна была привезти в своем автомобиле Рейн. Сам же Мор не собирался тянуть со сборами, он хотел оказаться в школе пораньше, вдруг понадобится его помощь, и надо же убедиться, что столовая готова к приему. Тем не менее на сборы неожиданно ушло гораздо больше времени, чем он предполагал, и было уже около семи, когда он оказался в школе. Через открытую дверь он оглядел убранство столовой и вошел с восхищенным присвистом, к большой радости Хензмана, который только того и жаждал – увидеть, как оценят его старания.

Комната, безусловно, преобразилась. Не было видно ни зеленых кожаных кресел, ни громоздкого шведского бюро, обычно загромождавшего один из углов комнаты, ни массивного буфета с таинственным содержимым, знание о котором было утеряно вместе с ключом несколько лет назад. Вместо этого у стены, украшенной цветами, поставили три изящных старинных столика (Мор припомнил, что видел их у Пруэттов), а сбоку от камина – элегантный буфетик. Некоторые особо неказистые стулья тоже заменили – некой имитацией «чиппендейловских», тоже пруэттовских, которые неплохо сочетались с прочими стульями Викторианской эпохи. Большой овальный стол, обычно прикрытый зеленой бязевой тряпицей, покрыли серебристой камчатой скатертью, ниспадающей почти до пола, и выставили на нее впечатляющий ряд хрустальных и серебряных приборов, на которых играли отблески свечей, Хензманом сейчас зажигаемых. Каминную полку очистили от непонятных, сделанных в форме луковицы, медных штуковин, вечно там пылящихся, и вместо них поставили цветы – а над полкой, так, чтобы всем было видно, повесили портрет Демойта.