Айрин Лакс – Измена. Развод отменяется! (страница 19)

— Мне скоро сорок, Ефим. Какие нафиг плюшевые игрушки ростом в два метра? Я тебе девочка, что ли?

— Значит, выкинь, мля. Че ты мне на ровном месте мозги делаешь? — злится. — Как могу, так и… Короче, нахуй панду. Иди во двор воздухом дышать и ногами топать. Прогулки беременным полезны!

Тянет мою руку к себе с часами.

— Десять тыщ шагов находила сегодня? Нет? Вот и… Иди! — пыхтит. — Десяточка — это минимум для поддержания формы. У тебя даже четверти нет, а время уже за обед перевалило.

Развернув лицом к двери, отвешивает шлепок по заднице, потом, матюкнувшись, ту же задницу гладит.

— Совсем обалдел?!

— Лида, я тебя по-хорошему и по-умному… Да как с тобой еще обращаться?! — зыркает.

Вроде и зол, и в то же время сдерживается.

Я оборачиваюсь, и мы зависаем, столкнувшись взглядами.

Пялимся друг на друга, как на экзотические фрукты, с которыми не поймешь, как лучше поступить — то ли рискнуть попробовать, то ли лучше оставить попытки, чтобы не отравиться, потому что вид у этого фрукта больно пугающий.

Выдыхаю.

Включи мозги, Лида.

Факт, что этот мужлан — папаша твоего ребенка, не сотрется и никуда не денется. И надо с ним как-то контактировать…

Поэтому я заставляю себя шагнуть вперед и, прижав ладонь к колючей щеке, целую Ефима в другую.

— В общем, я рада, что ты жив. Остальное обсудим позднее. Хорошо?

Кивает сухо, вид ошарашенный. Потом, будто спохватившись, крепко обхватывает за затылок и выдает мне в губы.

— Поцелуй нормально.

— Только если отказную от ребенка писать не заставишь! — требую.

Глава 30

Лида

— Охренеть ты шустрая баба…. — прищелкивает Ворон языком. — Ты на аборт хотела! А теперь переобулась, что ли?

— В себя пришла! — воздух между нашими губами вибрирует. — А ты сам давно ли отцом захотел стать?

— Тоже, считай… очухался… — продолжает смотреть настороженно.

— Поздравляю.

— Так что, целовать будешь?

— После твоих шмар? Только в щечку! — протестую.

Но Ефим сам меня порывисто клеймит своим горячим ртом и стискивает ручищей за задницу, подтолкнув к себе.

— Обсудим все. Поняла? Давай без выкрутасов попробуем? — дышит часто. — Я буду стараться, но и ты… не подведи.

Меня трясет… Но уже не от страха, а от прилива чего-то такого, необъяснимого. Аж ноги в коленях дрожат.

— Теперь иди, топай. Лид, честное слово. Дай разгрестись, — просит на ушко.

Да чтоб тебя… Меня снова переполняет и сердце будто прищемили, от этого шумного, хриплого шепота и жара его тела.

Отлипаю и выхожу, будто вареная…

Ругаю себя, наматывая круги на детской площадке…

Ворон

— Монах, блядь. Ты какого хуя палишь со ствола?

Подчиненный оборачивается.

— Извините, шеф.

— Не извиняю! Жена чуть со страха на тот свет не отправилась, бледная, как смерть. Стресс, нах, на стрессе. Да я с тебя шкуру буду по миллиметру спускать, если выяснится, что она ребенка потеряет из-за тебя, клоун!

— А что мне было делать?! — злится. — В хате кто-то шарился, вонища стоит. Звуки подозрительные. Я — бабу в сторону, пардон… Жену вашу! Сам за пушку, сюда метнулся, — взмахивает рукой с пушкой.

— Че ты машешь стволом?! Спрячь!

— Я сюда, — повторяет терпеливо. — Тут осколки и двое, блядь, в масках. Мужики. Один бутылки складывает в мешок, второй вытирает лужу крови. Черный мешок рядом! Подумал, следы заметают. Вот и пальнул…

— Пальнул. Кретина кусок. Это клининг, нах!

— В клинингах одни бабы шуршат!

— Времена изменились, не заметил? Раньше и в магазинах за кассой только бабы стояли, а сейчас тебе на кассе хлеб может пробивать парень, блядь. И в уборке они тоже работают…

— Простите, шеф, — шумно дышит. — Подумал, тут после трупака зачищают.

— Теперь у нас двое в обмороке. А нет, один уже очухался. Второй, кажется, тоже. Кстати, ты промазал.

— Нет, не промазал. Штаны с дыркой, но ранение фигня, царапина. По касательной. Тощий парень, штаны пузырем.

Тру рожу…

В целом, Монаха не виню. Учитывая наше прошлое я бы и сам, увидев ту картину, что и он, сам подумал бы точно так же.

Потому что бандос, звучит в голове ехидный голос Лиды.

Звонкий, сладкий, но ехидный и с ядом…

Вот, блядь, ехидна. Я сам с собой уже ее голосом разговариваю, вернее, она в моей башке будто беседы ведет.

И вчера тоже вела, когда я весь бар сгреб и чутка прибухнуть решил, слышал ее голос, типа, давай-давай, бухай, большего я от тебя и не жду! Это твой потолок, Ворон, вернее, дно, и выше дна тебе не подняться!

Я немного выпил, быстро сморило, а потом хуйня приснилась…

Приснился батя мой, забулдыга, чтоб ему в гробу не лежалось!

И братишка трехлетний, который погорел с ним во время пожара.

Потом картинка изменилась, и мне снилось, что и сам я, точь-в-точь, как батя, нажравшийся в синьку, с сигой лежу, а она давным-давно выпала из ослабевших пальцев… Рядом на полу белобрысый малец возится, погремушкой стучит.

Вся комната в дыму. Ловлю взгляд ребенка, он продолжает стучать погремухой, и все дымом затягивает, а я пьяный, в говно, и даже пальцем пошевелить не могу…

Тошнотворный сон. Никогда так страшно не было, как в том сне!

Страшно от бессилья, от чувства вины.

Меня встряхнуло, аж подкинуло! Понесло спросонья так, что я налетел на журнальный столик и глубоко порезал руку до самого локтя.

Отсюда и осколки, и битые бутылки с дорогим пойлом, и лужа кровищи.

Так-то я Монаха не виню, и перед клинингом объяснимся, закроем моральный ущерб так сказать.

Сегодня мне есть, о чем подумать.

Много раз я мог отправиться на тот свет, но оставался жив лишь чудом.