Айн Рэнд – Муж, которого я купила (страница 44)
— Послушай меня внимательно. Ты сядешь на корабль. Ты спрячешься в хранилище. Комендант не станет делать обход этой ночью, я прослежу за этим.
— Но…
— Вот ключи к входной двери и к воротам. На стене лишь один часовой, который наблюдает за дорогой к причалу. Не отрывай от него глаз. В полночь его устранят.
— Как?
— Предоставь это мне. Как только увидишь, что его больше нет, — бегом беги к кораблю.
— А ты?
— Я остаюсь здесь.
Он уставился на нее. Она прибавила:
— Остаюсь совсем ненадолго. Чтобы он не смог обнаружить, что ты сбежал. Не волнуйся. В этом нет никакой опасности. Он никогда не узнает, кто помог тебе.
Он взял ее за руку.
— Фрэнсис…
— Дорогой мой, ни слова. Прошу тебя! Я три долгих месяца ждала этой самой ночи. Мы не можем позволить себе никакой слабости. Мы не можем отступить. Это наша решающая битва. Понимаешь?
Он медленно кивнул. Она прошептала:
— Я присоединюсь к тебе в свободной стране, где мы вычеркнем эти два года из нашей жизни, запечатаем их и никогда вновь не откроем.
— Но я хотел бы снова прочесть о том, что ты для меня сделала.
— Есть лишь одно то. что я хочу, чтобы ты прочел и накрепко запомнил. Одна вещь, которую я напишу поверх всего того, что с нами приключилось за эти годы, — я люблю тебя.
Они услышали звук шагов Кареева снаружи. К тому моменту, как он собрался войти, Мишель уже был у порога. Джоан присела у дверцы печки, в чьем нутре задорно пылало яркое пламя. Она громко сказала Мишелю:
— Спасибо тебе, в этой комнате тепло. Сегодня ночью я буду себя чувствовать гораздо лучше.
V
Остров был окутан голубоватым свечением луны, блестящей на небосводе, словно белоснежный кусок сахара. Темные тени оставляли зияющие черные следы на земле с заостренными краями. Небо, развернувшееся словно черная пропасть над всем этим, мерцало в белой пене стремительно проплывающих по нему созвездий, и пена эта была схожа с той, что оставалась едва видимой на фоне черных скал после очередного беспощадного удара волны о них. На черной пропасти моря белели первые тени проступающего льда.
В монастыре горел свет. Входная дверь была заперта на ночь. Серый флаг боролся с ветром на верхушке башни.
Мишель сидел в темноте на своей раскладушке и наблюдал за внешней стеной. Часовой медленно прохаживался по ней взад-вперед. Лампа в его руках казалась Мишелю злобным красным глазом, поглядывающим на него. Его шарф дрожал на ветру.
Сосед Мишеля по комнате, пожилой профессор, уже лег спать. Но сам он не мог заснуть. Он вздыхал в темноте и мастерил знак в виде креста.
— Ты не собираешься спать, Мишель?
— Пока нет.
— Почему на тебе пальто?
— Мне холодно.
— Забавно, мне вот здесь душно… Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Профессор отвернулся к стене. Затем он вздохнул и снова повернулся к Мишелю.
— Ты слышишь море отсюда? Оно вот так билось о скалы уже много столетий. Оно стонало задолго до того, как появились здесь мы. И будет стонать даже после того, как мы исчезнем.
Он сделал знак в форме креста. Мишель следил за лампой часового.
— Мы бродим в потемках, — продолжал профессор. — Человек потерял способность отличать прекрасное. А на нашей земле его еще столько… Той красоты, которую человеческая душа может оценить, лишь отринув все прочее. Но сколько людей хоть иногда размышляет над этим?
Из темноты его комнаты окно комнаты коменданта Кареева обретало длинный и тусклый синеватый контур. Лунный свет выстраивался в длинную тонкую дорожку на земле, поделенную на части и направляющуюся в сторону древнего собора. В темноте окна угадывалось очертание головы Джоан, откинувшейся на кресло, ее лицо было бледно-белым, и на ямочках ее щек блуждали синеватые тени, как и под подбородком, на груди; ее губы, темные, мягкие и нежные, блестели при свете луны. Тьма поглотила ее тело, остались видны лишь бледные руки, лежащие на коленях, а в этих руках покоилась голова коменданта Кареева, вставшего перед ней на колени. Он не двигался. Пламя единственной в комнате свечи не доставало до них. Его темные волосы коснулись ее бледных запястий, и он прошептал:
—.. и тогда, в один из дней, тебе захочется оставить меня…
Она медленно покачала головой:
— Тебе здесь будет одиноко зимой. Море замерзает. А ночи длятся без конца.
— Такие, как эта?
Он взглянул в окно и рассмеялся.
— Прекрасно, не правда ли? Никогда не замечал этого. Как будто… как будто эта ночь существует лишь для нас двоих.
Піе-то далеко внизу старые часы медленно пробили полночь. Она медленно и мягко повторила конец его фразы:
— Да… лишь для нас… двоих. Давай выйдем на улицу. Там прекрасно.
Комендант Кареев накинул ей на плечи зимнее пальто. Огромный воротник из пушистой серой лисицы окутал ее голову, поднявшись до кончиков ее светлых кудрей.
Снаружи на карнизе балкона, с тяжелого края сверкающих сосулек, на них лилось мягкое серебристое свечение. Часовой с лампой медленно прошел по стене мимо них. А за стеной возвышалась черная дымовая труба корабля.
Комендант Кареев посмотрел на нее. Он впервые за пять лет выпил вина. Это был первый раз, когда он праздновал что-либо. Он привлек ее ближе к себе. Его рука скользнула под лисичий ворот. Но она дернулась в сторону.
— В чем дело? — прошептал он.
— Не здесь.
— Почему?
Она невозмутимо указала на часового, который прохаживался по стене всего в нескольких шагах от них. Комендант Кареев улыбнулся. Он дунул в свой свисток. Часовой круто повернулся, поднял голову и отдал честь.
— Перейдите на пост номер четыре немедленно, — крикнул сквозь шум волн Кареев. — Патрулируйте по заданному маршруту и ждите дальнейших указаний.
Часовой отдал честь, спустился вниз и поспешил прочь через белый двор, снег хрустел у него под ногами.
Губы коменданта Кареева утонули в губах Джоан. Он крепко обнял ее и прижал к себе.
— Ты когда-нибудь чувствовала, что знаешь, ради чего жила все это время, моя дорогая… дорогая… — прошептал он. — Я счастлив, Джоан.
Она запрокинула голову так высоко, что могла видеть отражение звезд, так высоко, что видела перед собой весь двор. Она опрометчиво накренилась назад, безвольно повиснув в его руках. Он с победоносным и довольным видом улыбался.
— Почему ты так странно смотришь, Джоан? Почему ты так улыбаешься?
— Сегодня я счастлива, — прошептала она звездам.
Мишель бесшумно открыл входную дверь. Он осторожно проверил надежность замерзших ступеней и снова проверил пистолет в кармане. Затем он вышел. Ему потребовалось три минуты для того, чтобы снова закрыть дверь, медленно, постепенно, не издавая ни звука. Он запер ее на замок за собой.
Голубоватый снег освещал его фигуру. Но в тени под стенами дома шла тонкая полоса тени. По ней он мог добраться прямиком до ворот причала. Он тихо заскользил по глубокому снегу, прижавшись к стене как можно плотнее. Снега нападало выше его ног, и он чувствовал, как белая пудра засыпается к нему в обувь. Чувствовалось это не так, как ожог, в тех местах, где его старые шерстяные носки были продырявлены. Он двигался медленно, не отрывая взгляда от пустующей стены, по которой еще недавно ходил часовой, словно магнитом притягиваемый туда.
Он остановился напротив ворот, ведущих к причалу. Оттуда виднелась черная труба корабля. На острове не раздавалось никаких звуков, кроме шума морского прибоя. Вдалеке он видел два красных мерцающих огонька чьих-то ламп. Ему было необходимо добраться до ворот по открытой местности, по снегу. Но часовые находились слишком далеко. В здании горел свет.
Он упал на снег и пополз к воротам так быстро, как только мог. Он чувствовал, как снег обжигает его запястья, обнаженную кожу между перчатками и рукавами. Пройдя полпути, он приподнялся и оглянулся на здание. И замер.
Наверху, в коридоре, он увидел фигуры двух людей. Они стояли неподвижно, обняв друг друга. Мужчина стоял спиной ко двору.
Мишель поднялся на ноги. Он стоял на виду у всех, на сверкающем снегу, и смотрел на тех двоих. Одна из перчаток упала с его руки, но он не заметил этого. Он не слышал ни звука падающей перчатки, ни звука собственного дыхания, ни даже звука биения сердца. А затем он помчался по снегу при свете луны обратно к двери в монастырь.
Комендант Кареев развернулся вместе с Джоан, когда дверь в его комнату распахнулась настежь. Джоан пронзительно закричала. Мишель стоял на пороге, и с его одежды падал тающий снег.
— Может, вам понадобится это, — кинул он ключи в лицо Карееву. — Я пытался сбежать. И мне все равно, что вы со мной сделаете. Мне все равно, что вы сделаете с ней.
— Мишель! — закричала она. — Убирайся отсюда! Замолчи!