Айн Рэнд – Муж, которого я купила (страница 38)

Джоан распаковывала чемодан. Она вешала свою одежду на ряд гвоздей. Совсем немного света падало из зарешеченного окошка, ровно столько, чтобы заставить мерцать шелка и кружева, подрагивавших в нише, предназначенной для монашеских ряс.

Свет, казалось, исходил от моря; небо, мертвенносерое, висело над ним, отражая чужое сияние. Ртутные волны неустанно двигались: они, казалось, не двигались к берегу; они кипели и сталкивались, взбешенные, клочья пены мелькали и исчезали мгновенно, словно море было огромным котлом.

Из своего окна Джоан могла видеть статую святого Георгия на карнизе. Его огромное, нелепое лицо смотрело прямо на далекий горизонт, не наклоняясь над драконом под копытами своей лошади. Голова дракона нависала над морем, серая, словно последние капли крови уже давно упали из распахнутой пасти в море.

Джоан вешала шаль, чтобы закрыть нишу, квадратный кусок льна, тяжелый от вышитых крестов. Комендант Кареев вошел в тот самый момент, когда она ушибла молотком палец, пытаясь вогнать гвоздь в твердую, деревянную раму ниши.

— Это все вы виноваты, — сказала она и улыбнулась в безмолвном приветствии. — Вы обещали мне помочь.

Он взял ее руку без колебаний, властно и с тревогой посмотрел на маленькое красное пятнышко.

— Мне очень жаль. Сейчас я для вас его прибью.

— Вы оставили меня совсем одну уже трижды этим утром.

— Простите, мне нужно было идти. Нарушение внизу. Один из этих дурней отрубил себе палец на ноге.

— Несчастный случай?

— Нет. Безумие. Он думал, что его пошлют в больницу на материке.

— Вы его послали?

— Нет. У меня есть для него доктор. Очень полезно иметь врача среди заключенных; раньше был хирургом в Санкт-Петербургской медицинской академии. Сейчас прижигает несчастному ногу — каленым железом… А что у вас здесь?

— Моя одежда.

— Зачем вам столько?

— Зачем вы носите этот пистолет?

— Это моя профессия.

— А вот это, — показала она на нишу — моя.

— А-а-а. — Он посмотрел на одежду, на нее, пожал плечами. — Да, и неплохо вас кормящая… Да, если вы столько зарабатывали, зачем приехали сюда?

— Я устала. Я услышала о вас — и мне это очень понравилось.

— Что же вы услышали?

— Что вы — самый одинокий мужчина во всей республике.

— Ясно. Жалость?

— Нет. Зависть.

Она наклонилась и достала из чемодана платье из темного мягкого атласа.

— Подержите, — приказала она, доставая палантин, встряхивая его пушистый меховой воротник, нежно поглаживая и осторожно вешая в нишу. Он осторожно держал платье, и его пальцы медленно двигались под гладкими, мерцающими складками, мягкими и изумительными, как шкура какого-то загадочного зверя. Он сказал:

— Вам здесь такое не понадобится.

— Я думала, они вам понравятся.

— Я не замечаю тряпок.

— Отдайте мне платье. Его не держат вот так, за подол.

— Зачем вообще такие вещи?

— Оно красивое.

— Оно бессмысленное.

— Но оно красивое. Разве это не причина, чтобы привезти его?

— Кому-то из нас, — сказал комендант Кареев, — многому предстоит научиться.

— Да, кому-то из нас предстоит, — ответила она коротко.

Она склонилась над чемоданом и извлекла длинную шелковую ночную рубашку. Она демонстрировала роскошь своих утонченных принадлежностей естественно и безразлично, как будто это все было ожидаемо, как будто она не замечала изумленных глаз Кареева: как будто она не знала, что эта элегантность модного будуара, будучи перенесена в монашескую келью, была испытанием и для обледеневших стен, и для угрюмого коммуниста, и для самого долга, который она выполняла. Возле пыльной бутылки, державшей свечу, она поставила пуховку с пудрой.

Он спросил грубо:

— Вы вообще понимаете, где находитесь?

— Я думаю, — ответила она с легчайшей улыбкой, — что вы однажды могли бы пожелать подумать о местах, где вы не были. Однажды.

— У меня не так много желаний, — ответил он сурово, — кроме тех, что приходят на официальных бланках с печатью партии. Если она приказывает мне остаться здесь — я остаюсь.

Он посмотрел на ряд платьев в нише и нетерпеливо пнул открытый чемодан.

— Вы с этим закончили? — спросил он. — Я не так много времени могу потратить на помощь вам.

— Вы не так много времени на меня потратили, — пожаловалась она, — вас все утро вызывали.

— Меня снова вызовут. У меня есть дела поважнее, чем развешивание этого вашего барахла.

Она извлекла шелковую туфельку и стала пристально изучать пряжку.

— Мужчина, который вчера ночью пришел ко мне, — спросила она. — Куда вы его дели?

— В карцер.

— В карцер?

— Пять метров под землей. Там можно было бы плавать, если бы стены не замерзли. Но они замерзли. И я поставил ему предел.

— Предел чего?

— Света. Когда мы ставим предел, мы накрываем дыру крышкой. И пока мы не откроем ее, чтобы бросить ему еду, он может быть слепым, потому что глаза все равно ничего не увидят.

— Сколько дней продлится его заключение?

— Десять дней.

Она наклонилась за второй туфелькой. Она осторожно поставила их под складками длинного халата. Спросила с легкой улыбкой:

— Неужели мужчины думают, что такое наказание удовлетворит женщину?

— А что бы сделала женщина?

— Я бы заставила его извиниться.

— Но вы бы не хотели, чтобы я застрелил его? За неповиновение. Он никогда не извинится.

— Увеличьте его наказание, если он не согласится.

— Он — тяжелый случай. Я многих здесь сломал, но он, как сталь, пока. Он не заржавел на Страстном острове — пока.

— Ну? Вас разве интересуют только те, кого легко сломать?

Комендант Кареев подошел к двери, открыл ее и дунул в свисток.

— Товарищ Федоссич, — приказал своему помощнику, когда шаркающие шаги остановились у двери, — приведите сюда гражданина Волконцева.

Товарищ Федоссич удивленно посмотрел на Кареева. Взглянул в комнату, на Джоан, глазами, полными возмущенной ненависти. Он поклонился и потащился обратно.