Айлин – Тот, кто помнит за меня (страница 2)

Она подняла телефон, положила обратно в коробку, к первому, заклеила скотчем — руки не слушались — и убрала обратно в кладовку. Как будто это могло что-то замуровать. Как будто трещину можно заклеить скотчем.

Потом она села за ноутбук.

Она знала, что не должна. Это было первое, чему учат: не искать клиентов в сети, не собирать о них информацию помимо той, что они дают сами, не переступать границу кабинета. Кабинет — стерильное пространство, и всё, что в нём происходит, должно оставаться в нём. Клиент имеет право на то, чтобы терапевт знал о нём ровно столько, сколько он решил рассказать.

Марина открыла поисковую строку и набрала: «Игорь».

Остановилась. Фамилию она знала только по первой букве в карте — В. Приём вёлся анонимно, администратор оформляла клиентов по имени и телефону. Она могла бы узнать фамилию — карта лежала в кабинете, — но не стала. Вместо этого она сидела перед пустой поисковой строкой с одним именем «Игорь» и понимала всю нелепость: она собиралась искать человека, о котором не знает ничего, кроме того, что он произнёс слова её мёртвого мужа и сам этого будто бы не заметил.

Она стёрла имя. Набрала другое: адрес перекрёстка, где погиб Андрей.

И долго, до глубокой ночи, читала всё, что смогла найти о той аварии. Скупую заметку в местной ленте. Схему ДТП. Сухие слова: «столкновение», «встречная полоса», «водитель скончался на месте», «пассажир доставлен в больницу с травмами».

Пассажир. Это было про неё. Значит, за рулём был Андрей.

Марина смотрела на эту строчку и не могла понять, почему она вызывает у неё то же чувство, что и чужой телефон на дне коробки. Чувство, будто ей показывают правильную, аккуратную картинку — а под картинкой что-то не сходится. Что-то мелкое, но неправильное, как в тех детских загадках, где нужно найти отличие, и ты чувствуешь его раньше, чем видишь.

Она легла под утро. И в три часа проснулась — резко, как от толчка, с колотящимся сердцем и с одной ясной, холодной мыслью, которую принесла с собой из сна.

«Просыпаюсь в три, — сказал он. — И всё».

Марина лежала в темноте и впервые за долгое время думала не о том, как ей жить дальше. Она думала о том, что будет на следующей сессии.

Глава третья

— ❦ —

За неделю она успела почти убедить себя, что всё выдумала.

Так устроена психика — Марина знала это профессионально: острое чувство тупится, невозможное обрастает объяснениями, и через семь дней «он произнёс последние слова моего мужа» превращается в «мне послышалось, я была на взводе, первый день на работе после полугода — немудрено». К пятнице она уже держала внутри аккуратную, удобную версию: совпадение плюс её собственное горе. Версию, с которой можно работать. Версию, которая не заставляла по ночам вставать и проверять, заперта ли дверь.

Игорь пришёл вовремя. Сел на тот же край того же кресла, снова сцепил руки. Марина поймала себя на том, что рассматривает его лицо внимательнее, чем позволяет приличие, — ищет в нём что-то, сама не зная что. Ничего не находила. Обычное усталое лицо. Только глаза, которые она уже отметила в прошлый раз, — слишком старые для тридцати одного.

— Как спали эту неделю? — спросила она, входя в привычную колею.

— Хуже, — сказал он честно. — После того раза даже хуже. — Он помолчал. — Мне сон приснился. Три ночи подряд, один и тот же. Раньше такого не было, чтобы прямо повторялся.

— Расскажите.

Марина взяла ручку. Обычная процедура: сон клиента — материал, с ним работают, его разбирают. Ручка была ей нужна не для записи, а чтобы занять руки.

— Я за рулём, — начал Игорь. — Хотя я не за рулём, я не умею объяснить. Как будто я и веду, и одновременно смотрю со стороны. Ночь. Дождь, сильный, дворники не справляются. Я еду по трассе, где-то за городом, фонарей мало. И впереди перекрёсток, светофор, и он мигает жёлтым — знаете, как ночью, когда переключают в мигающий режим.

Ручка в руке Марины остановилась.

— И я знаю, что нельзя ехать. Во сне я это точно знаю — нельзя, надо тормозить. Но я не торможу. Или тормоз не работает, или я сам не жму, я не понимаю. И справа что-то. Свет фар, сбоку, быстро. — Он говорил, глядя в пол, и голос у него становился ровнее и глуше, как у человека, который спускается по лестнице в темноте. — И перед самым… перед тем, как всё, кто-то рядом со мной говорит. Женщина. Тихо так. «Не надо. Пожалуйста, не надо».

В кабинете было очень тихо.

Марина смотрела на свою руку с ручкой и не узнавала её. Это были её слова. Не фраза Андрея на этот раз — её собственные, те, что всплыли у неё неделю назад над коробкой, на полу кухни, из ниоткуда. «Не надо. Пожалуйста, не надо». Она не произносила их вслух ни разу за эту неделю. Она вообще никому о них не говорила.

— Перекрёсток за городом, — сказала она наконец, очень осторожно, кладя каждое слово отдельно, как на весы. — Мигающий жёлтый. Дождь. Вы всегда видите одно и то же место?

— Всегда одно, — кивнул Игорь. — Я даже проверить хотел, есть ли такой перекрёсток на самом деле, а потом подумал — ну как проверишь. Их таких тысяча. — Он поднял глаза, и в них было что-то почти виноватое. — Вам, наверное, кажется, что я себя накручиваю. Я и сам так думаю. Но эти три ночи… я утром встаю и целый день как будто не свой. Как будто я там кого-то оставил.

Марина знала этот перекрёсток. Она читала его схему всю ночь неделю назад. Мигающий жёлтый — в протоколе так и было записано, светофор на трассе работал в ночном режиме. Дождь — в тот вечер лил дождь. За городом, мало фонарей. Свет фар справа, быстро.

«Столкновение. Встречная полоса. Водитель скончался на месте».

Он описывал её аварию. Место, которого — она была почти уверена — он не мог знать. Ночь, которой она сама не помнила.

— Игорь, — сказала она, и собственный голос показался ей слишком тонким. Она откашлялась. — Скажите, вы давно в этом городе живёте?

Вопрос был не из протокола. Он не имел отношения к терапии. Марина услышала себя со стороны и внутренне ужаснулась — она переступала черту прямо сейчас, на второй сессии, спрашивая клиента о том, что ей нужно для себя, а не для него. Но остановиться она уже не могла.

— Не очень, — он не удивился вопросу, люди редко замечают, когда терапевт сходит с рельсов. — Года три. Я вообще-то не отсюда. Приехал… — он запнулся, — по семейным обстоятельствам. Мама болела. Она в прошлом году умерла.

— Соболезную.

— Спасибо. — Он потёр лицо ладонями. — Знаете, что странно? Эти сны начались после её смерти. Не сразу, где-то через полгода. Как будто, пока она была жива, что-то держалось, а потом отпустило, и полезло. Я поэтому и к неврологу пошёл, а он к вам.

Через полгода после смерти его матери. Полгода — Марина держала это число, оно было тяжёлым и важным, но она пока не понимала чем. Полгода назад погиб Андрей. Полгода назад что-то отпустило и у неё, и полезло — фразы, обрывки, чужой телефон на дне коробки.

Совпадение. Она заставила себя подумать это слово. Совпадение. Полгода — расхожий срок, психика работает циклами, ничего мистического. Но версия, которую она так старательно собирала всю неделю — удобная, ровная версия «мне послышалось», — трещала прямо у неё в руках, и трещину было уже не заклеить.

— На сегодня, наверное, всё, — сказал Игорь, взглянув на часы прежде неё; сессия и правда подходила к концу. — Я вас, кажется, гружу своими снами вместо того, чтобы про сон говорить. Про который бессонница.

— Сны — это и есть про сон, — машинально ответила Марина. — Мы с ними работаем. Приходите на следующей неделе.

Он поднялся, задержался у двери — она уже знала за ним эту привычку задерживаться в дверях, будто он каждый раз не до конца решается уйти.

— Марина… простите, не знаю отчества.

— Просто Марина.

— Марина. Спасибо, что не смеётесь. Я в поликлинике одному сказал про сны, так он на меня посмотрел, как на… — Игорь не договорил, махнул рукой и вышел.

Она осталась одна. За окном был серый московский полдень, обычный, будничный. Марина сидела с ручкой в руке, под которой на чистом листе карты не было записано ни слова, и думала об одной-единственной вещи, от которой всё внутри неё сжималось в холодный кулак.

Его сон был подробнее, чем её память.

Он помнил то, чего не помнила она. Мигающий жёлтый, дождь, свет справа, женский голос. Он лежал ночами и видел её аварию изнутри — а она, бывшая в той машине, не помнила ничего.

«Как будто я там кого-то оставил», — сказал он.

Марина закрыла карту. Впервые за пять месяцев и три недели ей захотелось не заклеить трещину, а разломить её руками и посмотреть, что там, внутри, в темноте, из которой дуло.

Глава четвёртая

— ❦ —

В субботу она поехала туда.

Она не планировала — то есть не признавалась себе, что планирует. Просто в субботу утром села в машину, свою маленькую, которую после аварии почти не водила, и поехала как будто по делам, а через сорок минут обнаружила, что город кончился и по обе стороны потянулись поля с грязным мартовским снегом, и что она едет по той самой трассе.

Марина не помнила дорогу к перекрёстку. Но машина, кажется, помнила сама — или это память вела её мимо сознания, тем же путём, каким приходили обрывки. Она узнала поворот раньше, чем увидела указатель. Узнала заправку, мимо которой они, должно быть, проезжали. Руки на руле стали мокрыми, и она открыла окно, впустив холодный сырой воздух.