Айлин Лин – Право имею (страница 12)

Я смотрела на него, начиная понимать, что мой адвокат — человек с куда более обширными связями и опытом, чем мне показалось изначально.

— Пётр Ильич, а когда вы приехали в Петербург?

— Чуть больше двух недель назад, — нисколько не удивился вопросу он.

— И за столь короткий срок успели изучить моё дело и накидать такой интересный во всех смыслах план действий… — я склонила голову к плечу, пристально рассматривая сидящего передо мной человека.

— Скажите спасибо моему отцу, мне и делать ничего не пришлось, он составил дело так, что любой адвокат справился бы с закрытыми глазами.

— Илья Петрович — адвокат от Бога, — кивнула я, соглашаясь. — Редкий специалист.

— Итак, Александра Николаевна, — продолжил Пётр Ильич, — вы с сегодняшнего дня живёте по новому распорядку…

Мне оставалось лишь согласиться, поскольку всё предложенное звучало как вполне рабочий план.

За окнами тянулся зимний, будто вычерченный углём по белёсой бумаге, Петербург. Снег лежал на карнизах тонкими неровными полосами, в подворотнях синела тень, а над крышами висело низкое небо цвета остывшего олова. Изредка попадались прохожие: закутанные в шарфы, согнувшиеся против ветра, они спешили по своим делам, не поднимая глаз. Город жил своей жизнью, равнодушный к моим проблемам.

Вскоре добрались до доходного дома на Литейном, сорок семь.

В первой крытой карете на полозьях были я, Мотя, Пётр Ильич и Макар. Во второй — письмоводитель Алексей Митрофанович, и судебный пристав в форменной шинели со служебным знаком на груди.

Мотя в течение всего разговора, как и Макар, молчала, делая вид, что её тут нет.

Сани замедлили ход и остановились напротив тёмно-серого, четырёхэтажного здания с парадной дверью под чёрным козырьком и двумя львиными мордами по бокам.

Дверца распахнулась, и Пётр Ильич помог мне покинуть транспорт.

— Отметьте время прибытия. Десять часов сорок две минуты, — бросил он письмоводителю. Алексей Митрофанович, вынув дощечку и лист бумаги, быстро вывел пару строк.

Снег у парадного был утоптан, а вот у ворот продавлен двумя глубокими полосами, то был след от полозьев, который не смог скрыть шедший часть ночи снег.

Не успела я подняться по широкой лестнице, как парадная дверь отворилась и нам навстречу вышел немолодой мужчина в чёрной ливрее с серебряными пуговицами. Лицо бесстрастное, но глаза бегали, будто не находя за что зацепиться. Он явно знал, кто мы, и зачем явились.

Пристав шагнул к нему, развернул бумагу:

— Заверенная копия определения Санкт-Петербургского окружного суда от двадцать третьего декабря тысяча восемьсот девяносто третьего года по делу графини Александры Николаевны Оболенской. Попечение князя Алексея Дмитриевича Горчакова над имуществом просительницы прекращено. Имею предписание произвести опись.

Управляющий открыл рот:

— Его Сиятельство приказали…

Пётр Ильич, стоявший рядом со мной, спокойно перебил мужчину:

— Его Сиятельство более не распоряжается этим домом.

— Извольте удостовериться в подлинности, — и пристав протянул бумагу захлопнувшему рот управляющему.

Тот взял документ. Прочёл, посмотрел на печать, поджал губы.

— Прошу, — выдавил он, наконец, и отступил, давая нам дорогу.

Власть в доме переменилась, смысла упираться не было. И вообще, всё его недовольство выглядело как-то глупо и наигранно.

— Как только перешагнёте порог, ничего не трогайте без пристава, — предупредил нас адвокат.

— Да мы что, чужие в собственном доме? — возмутилась Мотя.

— Так положено, Матрёна Ильинична. Один час потерпите, пожалуйста.

Няня, поджав губы, кивнула.

Пристав вошёл первым. За ним Алексей Митрофанович, готовый всё записывать, затем двое понятых: пожилой дворник и молодая хозяйка соседней мелочной лавки. Оба смотрели по сторонам с неослабевающим жадным интересом.

Мы вошли в числе последних.

В большой гостиной на обоях остались светлые прямоугольники там, где висели картины. Я насчитала шесть. На полу остался пыльный контур ковра. Буфет красного дерева стоял с распахнутыми дверцами совершенно пустой.

— Алексей Митрофанович, записывайте. Гостиная. Матрёна Ильинична, начинайте.

Мотя выпрямилась. Голос у неё дрогнул, но она, справившись с эмоциями, начала перечислять:

— Над диваном висел портрет графини Натальи Михайловны Оболенской работы Маковского, девяностого года. В голубом платье, с жемчугом. Рама золочёная, с лепным углом.

Алексей Митрофанович быстро записывал.

— Слева и справа от него — два малых портрета графа Николая Александровича Оболенского. Кисти того же Маковского. Меньшего размера, в круглых рамах. Во-он на той стене, значица, висели две гравюры по Айвазовскому и один пейзаж Шишкина. На полу лежал ковёр, синий с тёмно-красной каймой, ежели мне память не изменяет, шириной шага в четыре. Буфет был полон. Столовый сервиз из тонкого фарфора на двадцать четыре куверта, гарднеровский, Наталья Михайловна, царствие ей небесное, очень его любила. Служанки каждый день протирали… Серебряный сервиз: два больших блюда, шесть малых, восемнадцать ложек и столько же вилок. Чайный сервиз отдельный, серебряный, на двенадцать персон.

Она перевела дух, сосредоточенно огляделась ещё раз.

— Вон в том углу стояла большая ваза, такая синяя с золотом, на трёх медных лапах. Высотой… — Мотя задумалась, — мне вот досюда.

Письмоводитель едва успевал за разошедшейся женщиной.

— Что-то ещё припоминаете?

— Часы. На каминной полке стояли часы с двумя бронзовыми пастушками. Как сейчас помню, как Николай Александрович привёз их из самого Парижу.

Сейчас каминная полка была голой с тонким слоем пыли.

Так мы перешли из гостиной в столовую, оттуда в малую гостиную, затем в библиотеку. Я с каждым помещением всё удивлённее и восхищённее косилась на свою Мотю, которая, как оказалось, обладала удивительной памятью.

В библиотеке отсутствовало почти всё ценное. Полки стояли наполовину пустые. И тут уже заговорила я, память Саши подсказала, каких книг нет:

— Здесь стояли первые тома Брокгауза и Ефрона… И Соловьёв. Весь комплект: «История России с древнейших времён», двадцать девять томов.

— В протокол.

Кабинет отца оставили на «закуску». Ожидаемо дверь была заперта. Управляющий, мявшийся всю дорогу позади нас, поднял глаза:

— Ключ у Его Сиятельства.

Пётр Ильич повернулся к приставу:

— Вскрываем?

— Согласно определению имею право, — отозвался пристав и Пётр кивнул Макару, который достал из-за голенища тонкий стальной прут.

— Не надо, — остановила я их. Под пристальными взорами спутников подошла к двери, вынула из кармана своего зимнего пальто ключик и вставила в скважину, провернула два раза, створка и отворилась.

Кабинет отца был наполовину пуст.

Большой письменный стол стоял на месте: слишком тяжёлый, и с ним возиться не стали. Книжный шкаф у дальней стены демонстрировал пустые полки. Отцовского кресла на месте не было.

Сейф был закрыт, отворить его Горчаков так и не смог. Я набрала пароль и, распахнув дверь, показала всем пустое нутро.

— Я была здесь осенью и вынесла все бумаги, сейчас они находятся в безопасном месте, — прокомментировала я. Письмоводитель кивнул и записал в свой лист.

— Александра Николаевна, а что находилось в этом сейфе?

Я ответила, тщательно подбирая слова, потому что Пётр Ильич сейчас спрашивал не как друг, а как мой адвокат, которому нужна юридически чистая формулировка для протокола.

— Тридцать листов кредитных билетов и серебряные полтинники, — про конверты я умолчала, сама не знаю, почему.

— Записываю.

Пётр Ильич обошёл кабинет. У окна остановился, наклонился и что-то поднял.

— Алексей Митрофанович, зафиксируйте: на полу у западного окна обнаружен оторванный фрагмент бумажного ярлыка от папки. Цвет кремовый. На лицевой стороне рукописная надпись чернилами: «Покро…». Дальше оторвано. Запишите дословно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Продолжение читайте здесь