Айлин Лин – Без права подписи (страница 48)

— А какие именно участки вот так облагородили? — ровно без интереса спросил Ратманов.

— Нижняя часть правого устоя, где недавно перевязывали швы, — охотно пояснил Панкратов. — И узлы сопряжения у опорных частей. Там ещё шла подливка и заделка раствором. Вскрыть теперь, значит пустить весь труд насмарку. Мороз схватит шов, потом при первой оттепели всё расползётся.

Формально он говорил всё верно.

— Я желаю видеть кладку, — не отступил Андрей Львович.

— Извольте. Которую именно?

— Правый устой. Шестой ряд над обрезом фундамента, десятый шов от угла.

Наступила короткая пауза. Панкратов мельком взглянул на Бажанова. Сомов опустил глаза. Мишин нервно поправил пенсне.

— Андрей Львович, — мягко заговорил Бажанов, — названное вами место теперь находится под тепляком. Вскрыть его, разумеется, можно. Никто вам не вправе отказать. Но вы сами инженер и лучше меня знаете, что будет дальше: покров нарушится, жар уйдёт, раствор застынет, работа встанет. Потеря времени и материала, а это лишние расходы. И всё это ради одного шва, в котором вы нашли огрехи?

— Именно так.

— А в котором часу вы его осматривали?

— Около семи вечера.

— Стало быть, практически в темноте, — едва ли не пропел Бажанов. — При косом свете фонаря неровный шов даёт тень, а тень на мёрзлой кладке легко принять за трещину. С каждым бывало. Я и сам в молодости однажды поднял тревогу в пакгаузе по Варшавской линии, а наутро оказалось, принял расшивку за раскрытие шва.

Несколько человек заулыбались, точно старый инженер рассказал безобидную служебную историю.

— Я не только видел, — скрестил руки перед грудью Ратманов. — Я трогал раствор.

— Без перчатки?

— Без.

— В мороз, вечером, через несколько часов после кладки, — охотно подхватил Бажанов. — Разумеется, раствор покажется рыхлым. Свежий шов и должен быть рыхл, пока не встанет как следует.

— Вскрывайте, — качнул головой Ратманов. — Ответственность на мне.

Панкратов перевёл взгляд на Бажанова. Тот вынул платок, неторопливо вытер лоб:

— Андрей Львович, сейчас вскрыть никак не выйдет, оформите соответствующую заявку в ведомстве, после этого мы сюда вернёмся и вскроем короб, — раздражающе мягко возразил он, действуя Ратманову на нервы, — комиссия здесь не для погрома, а для установления нарушений. Если нарушение можно обнаружить лишь ценой порчи тепляка и зимней кладки, то сам метод осмотра становится сомнителен. Нельзя вредить делу.

Секретарь всё это записал.

— Хорошо, — легко сдался Андрей Львович. — Тогда пройдёмте к металлу.

Они двинулись вдоль настила к штабелю балок. Часть уже была поднята и легла в конструкцию, часть лежала на подкладках у края площадки. Деревянный короб, поставленный над одним из узлов, тоже был устроен с умом: подойти можно, а заглянуть — нет.

Ратманов остановился у штабеля и указал тростью:

— Я осматривал третью от края, но сейчас её нет.

— Так она уже поставлена в дело, — пожал плечами Панкратов.

— Тогда соседняя. Которая лежит отдельно.

— Эта? — Панкратов подошёл, потрогал кромку. — Она забракована из-за поверхностного свища. К работе не принята. Можете брать с неё стружку, сколько угодно.

Вперёд с ножом шагнул Сомов, присел и аккуратно соскрёб с кромки завиток. Стружка вышла длинная. Ратманов задумчиво на неё посмотрел, уже понимая, что все балки успели подменить. Клеймо завода было то же, номер партии стоял на месте, но железо было не тем. Прежде стружка крошилась, ломалась, шла хрупкими кусками. Теперь перед ним лежал ровный завиток хорошего металла.

— Довольно? — спросил Бажанов.

— На сей предмет — да, — кивнул Ратманов.

Они пошли обратно к будке. Панкратов что-то вполголоса сказал десятнику. Секретарь положил исписанный лист в папку и шумно её захлопнул.

У пролёток Бажанов сложил руки за спиной и повернулся к Ратманову.

— Андрей Львович, ваше профессиональное беспокойство мне понятно, — вежливо улыбнулся он. — Однако по совокупности увиденного комиссия не находит оснований к приостановке работ. Тепляки установлены надлежащим образом, видимых повреждений кладки не обнаружено. Металл осмотрен и признан годным по наружному признаку. Вашему заявлению дан законный ход, но заявленные вами нарушения при непосредственном осмотре не подтвердились.

— Выходит, не подтвердились, — эхом откликнулся Ратманов.

— Именно. А что до того, что вы, по вашим словам, видели здесь девятого декабря вечером… — Бажанов развёл руками. — Темень да фонарь не лучшие спутники в эдаком непростом деле. Всем нам иногда случается принять одно за другое. Вам привиделось, Андрей Львович. Но вы подали заявление с лучшими намерениями, разумеется.

— Как скажете, — усмехнулся Ратманов.

— Да, именно таково мнение комиссии, — важно кивнул Бажанов, и секретарь тут же подал ему бланк акта. Бажанов подписал не глядя. За ним расписались Сомов и Мишин. Панкратов приложил руку последним, размашистым росчерком, будто завершал не осмотр, а удачную сделку.

Пролётки одна за другой тронулись с места.

Ратманов остался у будки один. Ветер с реки усилился. Не обращая внимания на горящую кожу лица, он сунул руку в карман шубы и нащупал сложенную вчетверо расписку о приёме образцов. К обеду лаборатория должна выдать заключение. И тогда сюда явятся уже совсем другие люди.

Что ж, всё прошло как по нотам. Горчаков до сего дня был плотно занят мостом: заметал следы, выяснял состав комиссии, говорил с нужными людьми, подмазывал кого надо. Дело Оболенской он скинул на адвоката, — и просчитался. Первое слушание об отмене попечительства завершилось для неё удачно.

— Мне и привиделось, — повторил Ратманов себе под нос и хрипло рассмеялся. — Хах, бывает и так, что поздним вечером при керосиновом фонаре видишь вернее, чем ясным утром в присутствии комиссии.

Кривя губы в злой усмешке, он натянул перчатки, поднял воротник повыше и широкими шагами пошёл прочь со стройки.

Глава 23

Интерлюдия

Алексей Дмитриевич сидел за столом и перебирал счета по мосту.

В камине потрескивали поленья. В латунном подсвечнике догорала уже третья за день свеча; от окна неприятно тянуло холодом. За тонким стеклом сыпал мелкий снег, едва различимый на фоне тёмного Фонтанного переулка.

Перед князем лежал акт осмотра, заверенный всеми подписями.

Тепляки установлены надлежащим образом, нарушений не обнаружено, работы ведутся в порядке, заявителю, профессору Ратманову, отказано в приостановке за отсутствием оснований. Бумага была составлена как положено.

Рядом лежали счета, смета на дополнительный лес для тепляков, записка от подрядчика по металлу и короткое напоминание из казённой палаты о сумме, подлежащей выдаче по окончательной приёмке. Горчаков, не торопясь, перевернул последний лист, задержался на нужной цифре и усмехнулся.

Комиссия вышла дорогой, что правда, то правда. Зато всё не зря. Четыре тысячи ушли по правильным рукам, ещё кое-что разошлось помельче, но взамен он получил то, что ценил больше денег, — время. До весны стройка прикрыта. А после он заберёт окончательный расчёт, вернёт залог, а там уже можно будет и подумать о выезде из страны…

В дверь постучали.

— Войди.

Это был Андрей. В руке он держал бокал — по виду не первый. Сюртук расстёгнут, взгляд беспокойный, на щеке лёгкий румянец.

— Отец.

— Ну?

— Я пришёл поговорить.

— Садись.

Сын сел не сразу. Постоял у каминной решётки, протянув ладонь к теплу, потом всё же опустился в кресло напротив. Отпил. Князь молча ждал, глядя на сына поверх бумаг.

— Отец, давай сейчас.

— Что сейчас?

— Уедем пока всё гладко. Сядем на заграничный поезд с Варшавского. К четвергу будем в Берлине, к субботе в Бадене. Денег у тебя на руках достаточно. Здесь всё и без того уже начало смердеть. Чего ждать?

Горчаков аккуратно положил перо на подставку и сложил пальцы домиком.

— Андрюша, — произнёс он мягко, обманчиво ласково, — ты у меня мальчик неглупый, но иногда рассуждаешь как гимназист, сбежавший с уроков. С теми деньгами, что у меня на руках, я в Бадене устроюсь не князем, а состоятельным постояльцем. И очень ненадолго. По казённому подряду у меня ещё висит сто двенадцать тысяч окончательного расчёта, да сверх того казна держит мой залог — восемнадцать тысяч в бумагах, внесённых в обеспечение. Пока мост не принят, этих денег мне не видать. Уехать сейчас — значит своими руками подарить всё это казне. Я, прости, не до такой степени люблю наше государство.

— Но если…