Ая Кучер – В постели с бандитом (страница 42)

Я смотрела на них, не моргая. Будто от этого что-то могло измениться. Я не знала, плакать или смеяться.

Это был не страх. Это было что-то большее. Ужас? Оцепенение?

Я тогда поклялась, что вытащу своего малыша. Во что бы то ни стало. Что не дам забрать. Что не отдам. Никому.

— Я поэтому и связалась с Игорем, — выдавливаю. — Мне нужны были деньги на ребёнка. А в бегах я не могла заработать нормально.

— Бля, — качает головой. — Я должен был понять ещё по твоему шраму, что ты родила.

— Какому? О. Нет. Мне действительно удаляли аппендикс. Где-то через полгода после родов. Я не… Это не шрам от беременности.

— Хм.

Мансур медленно поднимается из кресла. Я напрягаюсь. Слежу за каждым его движением. Как будто тело само переходит в режим тревоги.

Мужчина подходит к мини-бару. Спокойно открывает дверцу. Достаёт графин с водой, наливает в свой бокал. Потом — во второй.

Я улыбаюсь, а в груди всё подрагивает от этого лёгкого жеста забота. Мелочь, но очень важная для меня.

Но к моему удивлению Мансур не отдаёт второй бокал. Он усаживается на диван.

— Иди сюда, — говорит просто. Указывает подбородком. — Давай, Тамила. Пересаживайся. Сейчас.

Мурашки бегут по коже. Я вздыхаю. Тихо. Почти неслышно. И подчиняюсь.

Сорить сейчас бессмысленно. Мансур не в том состоянии, где мои слова что-то изменят.

Я поднимаюсь, переступаю через край ковра и пересаживаюсь к нему на диван.

Медленно, почти осторожно. Как будто боюсь потревожить невидимую грань между нами.

Я забираю у мужчины бокал. Касаюсь его пальцев на долю секунды — и сердце резко дёргается. А потом Мансур притягивает меня.

Я врезаюсь боком в его тело. Плотно. Он — тёплый. Массивный. Сильный. И почему-то не страшный.

Его ладонь оказывается на моей талии. Большая, уверенная. Пальцы медленно скользят по ткани, едва-едва касаясь.

Трепет разливается по коже. Как будто внутри включился ток. Слабый, но непрерывный. Щекочет, пугает, ласкает. Всё вместе.

Я боюсь его. И при этом укладываю голову ему на плечо.

Словно весь этот день был штормом, а он — единственное твёрдое, что ещё держит меня.

— Какого хуя ты мне не сказала сразу? — рвано выдыхает Мансур. — Дохрена всего можно было бы избежать, если бы ты просто призналась.

— Я не могла… — шепчу. — Твой отец…

— Старый ублюдок знал об этом?!

— Нет! Никто не знал очень долго. Даже мои родители до сих пор не знают. Просто… Я видела, какой он жестокий. И видела, каким жестоким бывал ты. И я не хотела такой судьбы для своего ребёнка.

Слова срываются тяжело. Словно горло сжимает ремень, а я всё равно выталкиваю сквозь этот удушающий зажим то, что столько времени держала внутри.

Годами. Сглатывала, прятала, хоронила под кожей.

— Я не хотела, чтобы моего сына воспитывали жестокие люди, — продолжаю я. — Боялась того, что он будет таким же, как и…

— Как и мы? — цедит Мансур. — Справедливо. Но, выросши с моим отцом… Я бы никогда не дал подобной жизни сыну. Я бы разъебался нахуй, но дал ему нормальную жизнь.

Я закрываю глаза. Глубоко вдыхаю. Становится легче. Не сразу. Не резко. Но словно со спины снимают старую, тяжёлую шинель, промокшую от страха.

— Я этого не знала… — шепчу. — Но это был мой второй страх. Что, узнав о ребёнке, ты решишь его забрать. И я… Я ведь бы ничего не могла поделать, понимаешь? У меня не было ни защиты, ни связей. Я так боялась…

Ладонь Мансура медленно скользит по моей талии. Плавно. Уверенно. Не на притяжение — на спокойствие.

Мансур прижимает меня ближе. Крепко. Настолько крепко, что моё дыхание замирает на секунду.

Я таю. Словно всё напряжение — выжгли. Как будто внутри был ком, и он, наконец, исчез.

Мансур каким-то образом разрывает мои страхи, возвращая телу непривычный покой.

— Рядом со мной, — говорит он глухо. — Тебе больше нечего бояться. Считай, все твои страхи закончились. Я больше не позволю ничему плохому случиться с тобой.

Глава 27

Мансур

В комнате темно. И висит тишина. Только её дыхание — неглубокое, размеренное — да едва слышное посапывание пацана.

Я лежу. На краю кровати. Как ёбаный чужак в собственной жизни. Смотрю. Не могу не смотреть.

Тамила укрыла сына своим телом, как щит. Ладонь — крохотная, тонкая, но прижата к его груди, будто если отпустит — он исчезнет.

И я не знаю, что в этом больше: мать-львица или раненая девчонка, которая боится, что у неё всё отберут.

Грудь стягивает, будто туда ссыпали гвозди. Каждый вдох — со скрипом. Сердце долбит по рёбрам.

Внутри всё клокочет. Яд. Кислота. Мешанина из ревности, злости, растерянности.

Сын. Сын, блядь. Возле которого я лежу и не могу пошевелиться. Нихуя не шарю.

Ни что с ним делать. Ни кто я теперь. Ни как дышать рядом.

Бардак в голове. Как будто туда зашли с кувалдой и разнесли всё к хуям.

Моя жизнь была собрана — злая, выверенная, структурная. Я контролировал. Я карал. Я решал.

А теперь вот лежу, смотрю, как этот мелкий скручивается ближе к её груди, и чувствую, как мне, взрослому мужику, хочется заорать.

Она скрывала. Годы, блядь. Не месяцы. Не недели. Годы.

Выносила. Родила. Кормила. Защищала. Прятала от меня моего сына!

Ярость сидит в костях, трещит по позвонкам. Бьётся в зубах, будто их склеили эпоксидкой.

Хочется разнести всё. Размазать. Крушить. Хочется схватить её, встряхнуть, вжать в стену и спросить: какого хуя?!

Да хули ты её размажешь. И раньше не смог. Не перешагнул грань. Когда ненавидел её, не разрушил.

А теперь? Теперь она мать. Мать моего сына. Тем более не получится.

Нихуя не получится.

Хочется повернуть время. Назад. Протянуть руку. Дотронуться до её живота тогда. Когда он только начал округляться.

Услышать первый крик этого мелкого. Увидеть, как она держит его впервые. Быть рядом, сука.

Просто быть.

Я лежу. Тупо пялюсь в стену. В груди — месиво. В башке — лезвия. Каждая мысль царапает до крови.

Состояние, как будто тебя ебнули по затылку, и ты встал, и вроде идёшь, и вроде даже говоришь, но половина тебя осталась там. Сдохшая.

Всё кажется, что это наёб. Что это не мой пацан. Сука, это какой-то ебучий танец на моих костях.

Я это уже проходил. Я, блядь, уже был отцом.

Совсем недавно. Совсем, сука, недавно.