Ая эН – Казя теперь труп (страница 31)
– Стоп! – Лекс вдруг замер: его словно осенило.
– Что такое?
– Корова! Кажется, у нас есть еще одна улика. Я вспомнил. Мы с Тик-Тик в одно из первых посещений видели за домом тети Тани, в коровнике, тушу. Я еще отметил тогда, что вот мол, желание Тани сбылось, животное появилось, да подохло. Но где это видано, чтобы на Потустороньке кто-то дох? Истончиться, сгинуть, раззыбиться, порасти тьма-кустами – это да. Но там лежала палая туша.
– Запомни это, потом обсудим, мы опаздываем. – Милаш еще прибавил шагу.
Они не опоздали, ухитрившись обогнать профессора на лестнице и плюхнуться за парты за мгновение до начала.
Преподаватель истории основ ложной метафизики (одно название предмета чего стоит!) был тщедушен и откровенно некрасив; френологи могли бы использовать его асимметричный череп как образец глупости, косности, скупости и всех прочих недостатков человечьей природы. Он даже не был обаятелен – ровно до того момента, когда выдвигал вперед нижнюю челюсть и начинал говорить. Тут же все менялось, и перед слушателями возникал вдохновенный красавец, в которого можно влюбиться немедленно и навсегда. В его голосе могли звучать по отдельности альты, литавры, иерихонские трубы и симфонический оркестр в целом. Он мог петь басом, выть волком, сверчать сверчком и переходить на ультразвук. Каждая лекция являлась шедевром ораторского искусства. Он был греком по мужской линии и инуитом по материнской. Звали его Мельтиат Исаакиевич.
– Усúа, хю´ле, хэ архэ´ тэс кинэ´сэос и агатхо´н! – провозгласил он, едва переступив порог аудитории.
Милаш бросился строчить, у него получилось «усия, хюгге, хе-хе и ага, хтонь».
– Сущность! Материя! Начало движения! Благо! Так переводится с греческого эта чуждая вашему слуху «ага, хтонь!», как, моментально уловив самую суть этих слов, записал наш друг Микулаш Бржиза, – продолжил Мельтиат, мимоходом успев заглянуть в конспект сидящего прямо перед его носом Милаша.
Милаш немедленно почувствовал себя жалкой букашкой, однако это не помешало ему еще глубже погрузиться в гипнотическую ауру обаяшки-лектора.
– Сущность! Материя! Начало движения! Благо! – повторил Мельтиат, и его речь прозвенела над головами Лекса, Гусара и Милаша нежнейшей музыкой. – Запомните эти слова, они вам никогда более не понадобятся. Однако именно они были названы Аристотелем – Великим Аристотелем! – как четыре причины всего, и сделано это было им в третьей главе первой из четырнадцати книг «Метафизики».
Милаш напрягся и на сей раз записал верно: «Причин всего – четыре, книг – четырнадцать, глава – третья, том – первый».
– Сразу со всей ответственностью заявлю: Аристотель ошибался буквально во всем, и в причинах всего – особенно. Именно поэтому нет ни малипусенького смысла это запоминать. После смерти Аристотель изменил свое мнение, основал один из старейших на Потустороньке университетов и совсем недавно, буквально в прошлом веке, опубликовал новую версию своей «Метафизики», которую мы с вами будем изучать позже и отдельно, в рамках другого курса.
Препод уставился в потолок, и в наступившей тишине прозвучал мечтательный голос Гусара:
– Какая прелесть этот Аристотель! Я ничего не понял, но он просто душка.
Кто именно душка – Аристотель или Мельтиат, осталось невыясненным, поскольку Мельтиат прервал паузу неожиданным предложением:
– А сейчас, друзья мои, я приглашаю вас в бар!
Первокурсники дружно решили, что ослышались. Впрочем, не дружно: Милаш подумал, что эта фраза – продолжение лекции, и даже начал было выводить в тетрадке: «Приглашение в бар».
– Оу! Шарман! – Гусар готов был прослезиться; при жизни склонности к сантиментам он не испытывал, но теперь – другое дело.
– Мы всегда готовы выпить за Аристотеля! – с готовностью заулыбался Лекс.
– Аристотель заслуживает большего почтения, нежели кружка пива, – заметил Мельтиат. – А приглашаю я в бар вас не по этому поводу. У меня есть традиция: приглашать в бар новых студентов, как только на лекции остаются одни мужи. Не сочтите меня женоненавистником. Повернуться могло и иным образом, однако сложилось так. На всех предыдущих наших встречах присутствовало прекраснейшее создание, нежный цветок Оленька…
Гусар вздохнул.
– Сегодня она впервые пропустила занятие, я надеюсь, по уважительной и, безусловно, наиважнейшей причине. Но оставим это за кадром, личное неприкосновенное право каждого – посещать либо нет мои лекции. Итак, идем в бар! Незамедлительно!
Мельтиат широким жестом указал на дверь и вышел первым. Все потянулись за ним.
Профессор повел первокурсников не в университетский паб и не в городок, а к лифтам.
– Мы посетим небольшое заведение реального мира, – сообщил он. – Называется оно «Крафтира», там весьма атмосферно. Пара столов на небольшие компании в шесть персон – мы займем один из них, – несколько круглых столиков для двух-трех человек, бильярд… Вы там еще не были?
– Нам нельзя пересекаться с живыми, и в тесные помещения мы не заглядываем, – объяснил Милаш. – Лично я летать не умею, если что…
– Мы ни с кем не пересечемся, – пообещал Мельтиат. – На этот случай существуют печати. Мы займем пустой столик – в это время суток таковой найдется, ибо сейчас утро. Затем я замкну пространство и наложу временную личную печать.
Они вошли в лифт – в тот самый, в котором Лекс, Алинка-Малинка, Тик-Тик и Какака поднялись в Пущино в День открытых дверей.
– Скажите, а на печатях… – осторожно начал Лекс. – На них должны быть определенные символы или буквы?
– Бывают символы, бывают и буквы, – ответствовал профессор. – Главное, чтобы печать несла метафизический от-
Они как раз приехали, Мельтиат Исаакиевич повернулся на мгновение спиной к остальным и только поэтому не заметил, сколь выразительно переглянулись первокурсники.
Они вышли на свежий воздух. Пущино блестело на солнце, было утро четырнадцатого мая, суббота.
– У санитаров две печати. Одна содержит всего две буквы и запечатывает пространство для неживых. Вторая даже и на печать не похожа, а мимикрирует под простой красный крест – это новшество, в прежние века было иначе. Но она надежно защищает охраняемое пространство от проникновения некоторых – подчеркиваю, некоторых, но не всех – живых людей. Эту печать, как и все, содержащие букву «О» – от латинского officium, то есть «официально», – могут поставить только представители официальных контор. То есть, если, например, наша славная Оленька захочет подготовить свою печать, ей придется придумать монограмму, в которой «О» будет совмещаться с любой другой буквой, но не стоять отдельно. Мы почти пришли!
– Профессор, а санитары могут использовать букву «О»? – поинтересовался Милаш.
– Безусловно, мой друг! Безусловно! Именно ее они и используют, как я уже сказал. – Мельтиат продиффундировал сквозь закрытую дверь «Крафтиры» и, дождавшись проникновения в паб остальных, добавил: – Санитары – представители официальной службы. И лучше держаться от них подальше. Но давайте выберем другую тему, а заодно и напитки!
Глава 18
Вечным сном, силы небесные
Славно посидев в «Крафтире» вместо лекции по ложной метафизике, друзья распрощались с Мельтиатом и решили немного погулять по Пущино, а проблему пока не обсуждать – это лучше делать всем вместе, с Заром, Квазаром, Оленькой, Какакой и Тик-Тик, когда она придет в норму.
– В конце концов, твои сокладбищники, Лекс, уже не в первый раз исчезают, – философски заметил Микулаш Бржиза. – Появились в прошлый раз, авось, появятся и в этот. Дело о пропаже пяти мертвецов я предлагаю переименовать в «Дело о вторичной пропаже пяти мертвецов».
– Да, – вяло согласился Лекс. – Но только на этот раз пропали не пятеро, а всего четверо – это гарантированно. Хотя я могу ошибаться.
– Так и изначально четверо пропали, разве нет? – удивился Гусар.
– Да нет же!
Стали считать.
В первый раз пропали Фёдр, Склеп, Игнат, Маня и Станислава. Тетя Таня тоже как бы исчезла, но в итоге выяснилось, что ее забрали санитары по указке Фёдра, а это не в счет. Алинка-Малинка не пропадала, Казя вроде как ходильничала в этот момент, хотя это не точно. Так что – пятеро.
На этот раз, со слов Тик-Тик, пропали все, кроме Алинки, которая осталась запертой в подвале. Казя вновь ушла в туман на глазах Лекса и Тик-Тик. Получается опять пять.
– Почему же ты сказал, что четверо? – спросил Милаш.
– Я сказал «гарантированно четверо», поскольку о Станиславе Тик-Тик не упоминала.
– Из этого не следует, что она осталась.
– Давайте уточним у Тик-Тик.
– Ладно! Предлагаю назвать наше расследование проще – «Дело о пропаже мертвецов», – сказал Милаш.
– Да какая разница, как назвать? Вот пристал!
Они дошли до фонтана, находящегося в парке «Зеленая зона» буквально в ста метрах от могилы академика Франка, возле которой могли выйти на поверхность, в реал, обитатели Пущинского кладбища. Невидимый купол над ней создали крошечным, не более пяти метров в диаметре.
Фонтан в парке был большой, не с футбольное поле, но почти. Однако сейчас его окружили со всех сторон забором, проводя реконструкцию. За забором, несмотря на субботний день, копошились бульдозеры.
– Это нам знак, – заявил Гусар. – Они работают, и нам прохлаждаться пасс бон!