Автор – Мама. 48 откровенных историй, рассказанных взрослыми о своих мамах (страница 5)
8
Мама… Как много в этом слове… Любви и боли. Радости и страданий.
– Мама, мне больно, – и слезы струятся из глаз. Я размазываю их грязными кулачками. Всхлипываю от боли и держусь за содранную коленку.
– Мама, мне страшно! Посиди со мной. – И я хватаюсь за ее руку. Цепко и крепко держу, чтобы она не ушла.
– Мама, как ты могла! – слезы обиды жгут глаза. Желание сделать больно рвется наружу.
– Мама, я никогда тебя не прощу! – слова, как бритвы, кромсают душу.
– Мама, я люблю тебя, – тихо шепчет сердце.
– Мама, прости меня! – как редко звучат эти слова…
Как-то так сложилось – ребенок бежит к маме, когда больно, страшно, плохо. Он знает – мама подует, утешит, и все пройдет.
Потом ребенок вырастает. Становится взрослым дядькой или взрослой теткой.
И вдруг оказывается – это мама виновата во всех неудачах.
Пошел не в тот институт – мама виновата. Она сказала – так правильно. Я же не мог ее огорчить.
Вышла замуж за нелюбимого – мама виновата. Ну, потому что выскочила за первого встречного ей назло. А теперь вот приходится терпеть.
Не складываются отношения с детьми – мама виновата. А кто ж еще-то? Это же она не научила меня любить. И я вот поэтому сухарь такой и не умею детей приголубить, обнять, о любви сказать…
И сидит этот взрослый дядька или взрослая тетка, и обвиняет свою маму во всех неудачах. Во всех косяках. С таким упоением это делает. С такой злостью.
– Она… да она… Она всю жизнь мне сломала!!! Если бы не она…
– Да, блин! Если бы не она – не сидел бы ты здесь и не канючил сейчас. Если бы не она – тебя бы просто не было. Совсем. Если бы она хотела тебе сломать и испортить жизнь – не рожала бы тебя.
Вот интересно все-таки, как так получилось, что мама – и величайшее добро, и самое большое зло в жизни человека? А?
Как у меня с мамой? – спросите вы.
По-разному.
До какого-то момента со мной не было проблем. Ну, или я о них не знаю.
Я всегда хорошо училась. Болела редко. Не перечила. Не спорила. Была послушной, но при этом умудрялась делать по-своему.
В общем, я не доставляла больших хлопот.
А потом – все. Это безмятежное время для мамы закончилось. И началось время переживаний и страхов. Вернусь ли я домой живая или нет? Увидит она меня еще или нет?
Это был период моих игр с жизнью и смертью, игр на выживание.
Думаю, именно тогда мама начала седеть.
Поддерживала ли она меня? И да, и нет.
Когда мои действия выходили за рамки социально-допустимых норм – нет. Потому что ей было страшно от этого.
А в остальном – да. Хотя…
Чаще всего я ставила маму перед фактом принятого решения.
– Мам, я ухожу из института.
– Мама, я поехала в Сыктывкар. Меня обратно не жди. Планирую остаться там жить.
– Мам, я беременна. Аборт делать не буду.
– Мам, я выхожу замуж.
– Мама, мы остаемся в Элисте. За Сашкой приеду позже…
И все ее попытки образумить, привести доводы в пользу другого решения разбивались о мое упрямство. Или твердо принятое решение. Или о мое: «Мам, так будет лучше, и я так хочу!»
Мне кажется, она просто смирилась. Приняла или нет – не знаю, но смирилась. Смирилась с моей жаждой приключений. Моей непоседливостью. Импульсивностью. Моим желанием жить так, как я считаю правильным.
50% меня – это мама.
И, кстати, непоседливость и жажда движения – ее черта. Просто во мне это ярче выражено.
А еще – упорство. Упрямство.
Умение выживать.
Умение приспосабливаться к предлагаемым условиям.
Сила.
Просто во мне есть еще и папа со своим вкладом. И вкупе получилось то, что получилось.
Сейчас мы живем с мамой вместе.
И я с щемящей нежностью наблюдаю, как к ней подкрадывается старость.
И так хочется, чтобы она жила долго и была здоровой.
МАМ, Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ…
P.S. А со всеми своими внутренними тараканами я разберусь. Даже если мама стала причиной некоторых из них.
9
Что вспоминаю я при слове «мама»?
Обиду, жгучую, разъедающую, словно соль свежие раны, и боль, что всё могло, могло сложиться иначе.
Не сложилось.
Сознаюсь, хотя это правда нелегко, это самая болезненная для меня тема. Мне потребовалось немало лет, чтобы вырвать себя из тягучего омута обвинений и претензий к маме, и понять, что она не могла быть иной, что у неё тоже были свои провалы в отношениях с её матерью, моей бабушкой. И всё, что я могу сделать, прожить свою жизнь по-своему, трансформируя душевные раны в опыт и мудрость.
Как и Дилл Харрис из книги Харпер Ли «Убить пересмешника» я была уверена, что не нужна своей маме, что ей абсолютно безразлично моё присутствие или отсутствие, при том, что она сильно мучилась, таскаясь со мной по бесконечным врачам и больницам. Просто в нашей семье проявление нежности считалось ну, неприличным, неправильным. Я не помню в детстве никаких маминых объятий и поцелуев. Именно поэтому большую часть своих лет я прожила с ощущением космической бездонной дыры в собственной душе. Я пыталась заполнять её другими людьми, пыталась растворяться в них, чтобы растворить этот чёрный провал внутри себя. Только раньше провалилась сама. Никто не сможет восполнить те недополученные в детстве чувства.
Дыра с годами увеличилась, к маминому безразличию добавилось восхищение другими девочками. Дочери её подруг или мои кузины априори были лучше меня. Одна ласковее и добрее, «а ты всегда ходишь букой», другая такая красивая, «а ты как чучундра», третья готовит, «а у тебя руки не из того места». «Маша, смотри, как другие дети улыбаются, давай улыбнись». Я честно пытаюсь выжать из себя нечто похожее, но получается жалкая пародия на улыбку.
Откровенно говоря, мама ведь не сильно грешила против истины, я действительно ни разу не горела страстным желанием улыбаться и обниматься с чужими людьми, не красавица, и к кулинарии и прочим женским хозяйственным премудростям непригодна от слова – совсем. А от объектива направленной на меня камеры лицевые мышцы до сих пор парализует, а мозг пронзает мысль «Опять испортишь фотографию».
Мамину любовь пыталась завоевать учёбой, но и тут не преуспела. Уроками она не интересовалась, дневник подписывала на год вперёд, и однажды вернулась с собрания, сказав, что больше туда не пойдёт, потому что про меня ничего не говорят.
В 11 лет я сбежала из дома, твёрдо решив, что в доме, где всем на меня наплевать, мне не место. Далеко-то не убежала, пожила три дня у отца и вернулась. Папе я была нужна и того меньше.
Откуда мне тогда было знать, что мама все эти три дня плакала, не зная, где меня искать. Мы ничего не сказали друг другу, и жизнь покатилась по прежней колее.
Я восхищалась ей! Правда, правда! Моя мама обладала всеми теми качествами, которые так хотелось иметь мне – красотой, общительностью, вкусом и чувством стиля, талантами в шитье, кулинарии, обустройстве уютного дома. Мне казалось, я часами могла любоваться мамиными руками, они у неё были красивой формы, в хиромантии такие называют художественными. Голос приятный, красивый, нежный.
А я – вообще мимо!
А потом мою жизнь расцветила любовь к танцам. И снова в закоулках души затеплилось «а вдруг». Но мама не приходила на мои выступления, хотя отголоски чужих восторгов до неё, конечно, долетали. «Когда твоя Маша танцевала, мы смотрели только на неё». Обо мне заговорили в городе, меня узнавали на улицах, и вот это случилось – мама пришла…с родственниками, с которыми она дружила. Наверно, ей хотелось похвалиться, может, она и вправду гордилась мной, не знаю, но тот концерт был самым худшим за всю двадцатилетнюю историю, запоролось всё, что только могло. Звук, свет, синхронность, и настроение конечно в хлам.