Автор Неизвестен – Русская Хтонь. Лучшие крипипасты (страница 6)
С делами друзей я расправился довольно быстро, и решил съездить, пока в городе, отведать любимой в свое время шаурмы. Машину решил лишний раз не трогать, а проехаться на автобусе. И вот наши дни, я еду в автобусе и чувствую, что на меня кто-то смотрит. Прям сверлит взглядом, начинаю глядеть по сторонам, и не вижу никого, кто бы это мог делать. Только женщина спереди сидит спиной ко мне, сзади тоже никого нет. Но чувство, что на меня кто-то пялится, не покидает меня. Потратив много времени на поиски того, кто бы это мог быть, я вроде бы как смирился, и бросил эту затею. Мельком глянул на голову женщины, и чуть не начал лепетать от ужаса. В сгустке её накрученной из волос дули, проглядывался нос. Неправильный и тихо сопящий нос. Под ним в той же волосяной густоте виднелся рот. Искривленный, словно обиженный. И глаза. Они смотрели на меня. Жадно и как-то враждебно. Хоть почти всё лицо было сокрыто за волосами, эмоции, выраженные им при взгляде на меня, я определил безошибочно – мы тебя помним.
После этого меня и накрыло. Уже глубокая ночь, а я продолжаю писать всё это с самого утра, как одержимый. Как жаль, что в конце не появляется тот, кто волшебным образом всё объясняет, именно его в моей жизни сейчас больше всего и не хватает. Ибо сам я ни хрена не пойму, и могу строить лишь догадки. О природе и сути этих существ, о том, откуда они появились и какова их цель. Почему-то мне кажется, что речь тут идет о чем-то большем, нежели простая чертовщина. Что за этим стоит если не начало конца, то как минимум вторжение в нашу реальность. Концептуальное вторжение. Меня не покидает вопрос, что же на самом деле кроется за их бессмысленными работами? Быть может, из всех в том ангаре, я вообще был один человек, а остальные, как в танце, копировали мои движения. Или они мимикрировали под людей и потом захватывали их тела, я хз. Вторая версия больше похожа на правду, потому как для меня неясно, в какой момент тот мой друг Ярик стал «RPNKOM» – с зеркальными буквами. Тот же Андрей Николаевич… Все это слишком странно.
Другое дело природа их вторжения. Если таким образом они просто репетируют свою человечность, и на этом дело с концом, это полбеды. Мы люди, и у меня есть надежда в том, что при прямом столкновении мы выстоим. На протяжении тысячелетий у нас получалось объединятся перед лицом любого врага. Так мы выстояли как вид. Только сплотившись.
Мой страх заключается в том, что я могу ошибаться. И их цель не просто внедриться в общество, и питаться нами, а нечто большее. То самое концептуальное вторжение. Идея бессмысленного труда, ставшая нормой. Я устану перечислять все возможные ставшие нормой в жизни вещи, которые абсолютно бессмысленны. Но труд, это практически стратегическая ноша сознания, что веками делала из человека – человека. А теперь, на него покусились эти твари. В случае успеха – они будут валить подобно костяшкам домино одну отрасль за другой. До тех пор, пока человечество не уподобится их деформированному и уродливому виду. Пока не станет легкой и неприхотливой пищей для «кого-то». Вторжение уже началось. Пусть сначала очень локально, но судя по тому, что мой случай не единственный – весьма успешно. И как я вижу, никто не бьет тревогу. Как один человек я вряд ли смогу что-то сделать, и не факт, что мою историю вообще кто-то узнает. Но я буду бороться, пока бьется мое сердце и живо сознание.
Из мясной избушки
Никогда не любил старые квартиры. Есть в них что-то такое неуютное, от чего там совсем не хочется находиться. Возможно всё дело в том, что выглядят они все похоже. Огромные шкафы и румынские стенки со всевозможными чайными сервизами, книгами, фотографиями в рамках и прочим скарбом, накопленным за жизнь. Ковры на стенах. Пожелтевшие обои и старая, пропахшая пылью мебель. Предметы былой роскоши в виде магнитофонов и радиол. В этих жилищах всегда веет тоской и запустением, даже если хозяева стараются поддерживать в них жизнь. Может быть дело в том, что мне не довелось родиться и вырасти в одной из них и я с детства был разбалован тем, что тогда называли евроремонтом. Я никогда не любил бабушкину квартиру. Конечно мне нравилось проводить время со стариками и я всегда с большой охотой сам приходил к ним в гости. Но я никогда не любил оставаться на ночь в этой квартире. Ещё тогда, в далёком детстве я чувствовал, что в ней есть что-то большее, чем налёт старины.
Не знаю каким чудом, но тогда ещё бездетные дед с бабушкой урвали себе просто роскошную по тем временам квартиру в кирпичной сталинке почти в самом центре города. В ней было целых три комнаты, чему безмерно завидовали соседи, такие квартиры давали в основном офицерам, но никак не бездетной женатой паре: две спальни и просторная гостиная с балконом, который выходил во двор. В гостиной помимо телевизора, стола с диваном и креслами стояла огромная двуспальная кровать, на которой спал дед. В одной из спален, в самом дальнем конце квартиры жила бабушка, а во второй спальне когда-то жил отец, а после того, как он женился на моей маме и они переехали в отдельную квартиру, комната стала гостевой и именно в ней мне приходилось ночевать.
Отец с матерью часто были в разъездах, связанных с работой, иногда могли уехать на целый месяц. Нередко их командировки совпадали, так что оставить меня было некому, и тогда меня отправляли жить к бабушке. Я страшно не любил эти командировки и не понимал, почему родители не могут найти такую работу, чтобы не приходилось надолго уезжать из дома.
Жить у бабушки было невыносимо. Не только потому, что до школы приходилось добираться на автобусе почти час, когда дома до неё было идти от силы пять минут. Не только потому, что дома приходилось оставлять свои любимые занятия, игрушки и своих друзей. Как я уже сказал, я чувствовал, что квартира таила в себе нечто большее, чем отжившие свой век предметы быта. Она будто была окружена чем-то тёмным, опасным, готовым вырваться из стен и поглотить всех её обитателей. Они лишь ждали нужного момента, когда квартира ослабнет настолько, что будет больше не в силах сдерживать их, и вскоре этот момент наступил.
Побелочный
Тогда мне было семь лет. Отгремели новогодние праздники, а впереди меня ждала целая неделя каникул. Родителям в очередной раз пришлось уехать по делам, и я был отправлен на попечение к бабушке с дедом. Гулять по холодным заснеженным дворам, населённым одними лишь пенсионерами да алкашами в полном одиночестве мне совершенно не хотелось, поэтому я целыми днями сидел дома и развлекал себя как мог. Рассматривал старые атласы, болтал со стариками о том о сём, смотрел с ними телевизор, читал книги, которые стояли на полках огромного шкафа в гостинной. Время шло медленно и я тосковал по своей уютной квартире, где всегда было чем заняться и своим друзьям, которые наверняка в это время занимались чем-то интересным.
Ещё одна причина, по которой я никогда не любил старые дома, это отвратительная звукоизоляция. В той квартире всегда можно было слышать звуки жизни многоквартирного дома. Где-то за стенками звенела посуда, глухой старик на полной громкости смотрел новости, работал пылесос и радио, иногда был слышен гул пьяных голосов и нередко он перерастал в ругань и звуки потасовки. И среди всей этой какофонии звуков выделялся хриплый агрессивный мужской голос, скорее даже крик, будто его владелец постоянно был чем-то раздражён. Его можно было слышать только в определённом месте, как раз в той комнате, где я спал и исходил он то откуда-то сверху, то снизу. Разговоры других соседей слышались как неразборчивый гул и бубнёж, тогда как голос этого мужика звучал отчётливо и, если прислушаться, можно было различить каждое его слово. Я уже тогда находил странным то, что разговаривал он будто бы сам с собой, хотя можно было предположить что у его собеседников была совсем другая манера общения, более спокойная, поэтому их и не было слышно. Просыпался этот сосед рано: его голос сотрясал стены уже в семь утра и замолкал ближе к полуночи. Если бы я тогда не был ребёнком, я бы предположил, что скорее всего это обычный алкоголик, которых в доме было полным полно, вероятно слегка с придурью на фоне своей зависимости. Ходит он к своим собутыльникам то на верхний этаж, то на нижний, вот его и слышно каждый раз по-разному. Но мне было всего семь лет и психологию пропитых алкашей я ещё знать не знал и будто чувствовал, что происходит что-то совершенно загадочное. Когда я рассказал о своём открытии бабушке с дедом, они встревоженно переглянулись и велели мне не обращать внимание на странного соседа и строго настрого запретили вслушиваться в то, что он говорит, а лучше и вовсе уходить в другую комнату. Тогда я подумал, что старики переживают, чтобы я не нахватался всяких дрянных слов, ведь выражался этот тип крепко и совершенно не стеснялся в выражениях. Но дело было совершенно в другом.
Как я уже сказал ругался этот сосед как моряк. Кем бы ни были его собеседники, доставалось им прилично. Он проходился по их старой бытовой технике, называя её «дерьмом голимым» и глумился над тем, что они не могут позволить себе новую. Проходился по их жёнам, обзывая их последними словами. Вслух выкрикивал подробности их интимной жизни, совершенно не скупясь на детали, будто сам видел всё своими глазами. Не меньше доставалось и детям этих бедолаг, этот умалишённый называл их «гнидами» и «гоблинами говнорылыми». Иногда, издеваясь над их внешностью, давал советы вроде: «отрежь ему нафиг лицо и выкинь на мусорку» или, говоря о чьей-то жене: «возьми пилу и обпили этой жирной скотине сало». Разумеется ни один нормальный человек не стал бы терпеть такие оскорбления даже от близкого друга, да и с какой стати? Неужто собутыльники его настолько боялись, что молча выслушивали как он унижает их семью? Но опять же, такие вопросы пришли бы в голову взрослому, а никак не семилетнему ребёнку. Я же, напрочь проигнорировав запрет стариков, с интересом слушал и запоминал новые ругательства, которыми позже мог бы похвастаться перед друзьями во дворе. Для меня это была весёлая игра, что разбавляла скуку, я был рад заняться чем-то кроме уже осточертевших книг и атласов. В тайне от бабушки с дедом я весело смеялся над злобной руганью и трёхэтажным матом соседа. До тех пор, пока он не заговорил со мной.