Авина Сент-Грейвс – Скорпион (страница 27)

Горе трахает меня. Он рассказывает мне о своей боли, а я делаю это ради себя. Насколько эгоистичной и самовлюблённой я могу быть?

И всё же он смотрит на меня так, словно впитывает каждое слово. Он притягивает меня ближе, окутывая своим прерывистым дыханием.

— Ни в чём из этого нет твоей вины. — В его глазах мелькает мучительный взгляд, когда он замечает открытые раны на моих костяшках пальцев и ладонях. — Я всё время думал, что ты вернёшься. И ты вернулась. Но ты так и не пришла ко мне. Ни единого звонка. Ни единого сообщения. Каждое утро, когда я просыпаюсь, у меня сводит живот, и я проверяю телефон, чтобы узнать, не умерла ли ты. И каждую ночь я мучаю себя мыслями, что в следующий раз я увижу тебя в гробу.

Моё сердце падает в пятки, придавленное тяжестью вины. Я даже не обратилась к нему, когда умерли его родители, потому что думала, что ему было бы лучше без меня.

Как говорила мама, такой человек, как он, никогда не сможет по-настоящему захотеть тебя. И все же он здесь, не хочет отпускать, когда должен.

Я опускаю взгляд на его руки, на струйку крови, стекающую с той, что держит меня за запястья.

Он крепче сжимает мои волосы, словно чувствует, что я собираюсь отодвинуться от него.

— Это не соревнование. Дело не в жертвах, на которые ты пошла. Я хочу сказать, что ты не одна. Ты никогда не была одна, Залак.

Я качаю головой, чувствуя, как во мне закипает отчаянный гнев.

— Я тебе не подхожу. Никогда не подходила и никогда не подойду. Почему, чёрт возьми, ты этого не понимаешь? Я не та семнадцатилетняя девушка, которую ты знал. У меня проблемы с головой, и я не могу их исправить. Мы даже не можем находиться в одной машине. Ты не можешь летать. Если бы не я, ты бы был…

— Мёртв. Я бы был мёртв.

Я поднимаю на него глаза.

— Я эгоист. Никто не подбирал мои осколки, пока не появилась ты.

Нет. Я отказываюсь в это верить.

— Я ничего для тебя не сделала, Матис.

— Единственным ярким событием моего дня было время, проведённое с тобой. То, что я не нуждаюсь в опеке, не значит, что мне не нужно внимание. Я такой же человек, как и ты, и единственная причина, по которой я всё ещё стою здесь, — это то, что я чувствовал, что у меня нет выбора. Я хочу, чтобы мои родители гордились мной, и я знал, что однажды ты вернёшься, — по крайней мере, надеялся на это.

Я зажмуриваюсь, пытаясь хотя бы на секунду исчезнуть из этого мира. Но его следующие слова заставляют меня открыть глаза и утонуть в его зелёных глазах, глубже проваливаясь в его объятия.

— Я хочу тебя всю, в любом виде, потому что буду любить тебя несмотря ни на что. Даже с твоими острыми углами.

Я задыхаюсь от рыдания и обвиваю его свободной рукой, уже не думая о том, куда течёт кровь. Голос Матиса окутывает меня, как кокон. Его пальцы скользят по линии моей челюсти, затем вниз, к руке, а потом он хватает меня за талию и усаживает к себе на колени. У меня нет сил сопротивляться — да и не хочется.

— Я не думаю… что со мной всё в порядке, Матис. — Я сжимаю кулаки, пытаясь сосредоточиться на боли в костяшках. — Это не… Я не знаю, как с этим справиться… Я не могу это починить. Не знаю как. И тебе было бы лучше…

Он кивает, будто уже знает, что я хочу сказать, но категорически не согласен — и мне от этого становится легче. Я так устала быть наедине с собой. Он был рядом все эти месяцы, но я просто не могла принять его помощь.

— Тебе не нужно быть одной, чтобы найти себя. Любить кого-то — значит быть рядом, даже если они заблудились. Это расти вместе и становиться двумя разными пазлами, которые складываются в одну картину. — Матис поднимает моё лицо, заставляя меня смотреть ему в глаза. — Если ты уйдёшь, во мне ничего не останется. Так что останься, Залак. Дерись со мной. Ненавидь меня. Делай что угодно, чтобы тебе стало легче. Но не уходи.

А что останется от меня, если я выйду за эту дверь? Я пыталась справиться в одиночку — и у меня не вышло. Мне просто… нужен был друг. А я никогда не умела их заводить. Если я снова причиню ему боль — я уйду и не вернусь.

Я киваю.

На его губах появляется грустная улыбка — та, что говорит: мы выиграли битву, но не войну.

— Я хочу, чтобы ты переехала в главный дом.

Я сглатываю и окидываю взглядом свои травмы.

— Думаешь, мне нельзя доверять одной? Я и так до сих пор жива.

— Ты выжила? Или ты умерла в тот день и с тех пор ходишь без души? Или потеряла её ещё раньше, когда уезжала из дома с пустыми руками, неся с собой только слова матери?

Не знаю, что больнее — его вопросы или то, что у меня нет на них ответа.

— Хорошо, — шепчу я.

Глава 13

Матис

Я наблюдаю за Залак краем глаза. Отсюда она — всего лишь неясный силуэт на крыше, а её винтовка похожа на тонкую палку, торчащую сбоку от здания.

Прошло шесть месяцев с того случая в ванной. Шесть месяцев, в течение которых мы не касались друг друга иначе как в дружеских объятиях. Шесть месяцев её возвращения к работе — теперь с сокращённым графиком и еженедельными сеансами у психотерапевта. Так и должно было быть с самого начала, но я был слишком оптимистичен. Я требовал от неё слишком многого и не дал себе времени подумать.

Каждую ночь перед сном я вижу её лежащей на полу ванной — избитой, сломанной, окровавленной. Если бы я потерял её, это стало бы концом для меня. Огонь, который она зажгла во мне, погас бы навсегда. Я бы продолжал дышать, но если бы она спросила меня снова… я был бы бездушным.

Но Залак делает успехи — даже если большую часть времени она злится на свою «беспомощность», чем на что-либо ещё. Она не раз говорила мне, что сомневается, подходит ли ей эта работа, и что не хочет оставаться здесь просто из жалости. По большей части я не соглашался с её оценкой. По крайней мере, сначала.

Были задания, для которых она идеально подходила, но она слишком зацикливалась на своих сомнениях, чтобы это видеть. Со временем её самооценка стала адекватнее, а Сергей всегда следил за тем, чтобы задания, которые мы ей поручали, были ей по силам.

Моя стратегия — постепенно сталкивать её с триггерами, чтобы она училась контролировать свои реакции. Я провожу с ней каждую свободную минуту. Она была моей спутницей на всех мероприятиях, где это требовалось. Сегодняшнее задание — рутинное, с минимальным риском внешнего вмешательства. Обычно мне не нужен снайпер для встречи с человеком из моей обоймы. Но особые обстоятельства требуют особых мер.

К тому же, у неё будет шанс кого-нибудь застрелить. Это иногда поднимает ей настроение.

— Новая партия из десяти была доставлена в прачечную. Пятнадцать тысяч из прошлого месяца уже отмыты, — говорит Альберт по-голландски.

Дрожащий идиот в четвёртый раз за две минуты засовывает руки в карманы. Невероятно, что Голдчайлд доверил этому болвану играть на две стороны. Он не смог бы обмануть даже ребёнка.

— Пятнадцать? — я приподнимаю бровь. — Гвендолин обычно возвращает мне тридцать за месяц.

Это не совсем правда. В последний год она отдавала на одну-пять тысяч меньше. Но во время моего недавнего визита она подтвердила, что по-прежнему держит своё слово насчёт «грязных тридцати». Потом она сунула мне пистолет в лицо — к ужасу Залак — улыбнулась и сказала, что если у меня будут вопросы, я могу связаться с ней через Skype.

Гвендолин отмывает наши деньги ещё со времён моего деда. Условия просты: мы её единственные клиенты, а она получает процент с отмытых тридцати тысяч. Работа главным кассиром в универмаге, которым она управляет, имеет свои преимущества.

Альберт переминается с ноги на ногу. На его лбу выступает пот, хотя этот месяц должен был стать рекордно холодным.

— Времена меняются, — оправдывается он. — Люди реже пользуются наличкой. Да и федералы ужесточили контроль. Она просто осторожничает.

— Неужели?

Он сглатывает.

— Я сам с ней говорил. Она, эм… думает о том, чтобы уйти на покой. Говорит, пора сбавить обороты.

Я медленно киваю.

— Она рассказала мне другую историю.

— Да? — Его дыхание срывается.

Неужели он всерьёз думал, что сможет меня обокрасть, а я не замечу? Он отдавал Гвендолин двадцать тысяч моих фальшивок, а потом добавлял десять тысяч Голдчайлда, чтобы соблюсти договорённость о тридцати.

Голдчайлд не только вторгся на мою территорию, но и пользуется моими ресурсами. Я не могу этого терпеть. Убийство моих людей — это одно. Но использование моих подрядчиков?

Я достаю из кармана конверт и протягиваю ему, после чего отхожу на пять шагов, чтобы не запачкать пальто. Он нервно косяется на меня, прежде чем вскрыть его. Перед тем как развернуть бумагу, он прочищает горло. На ней жирными чёрными буквами написано три слова:

«ПОШЕЛ НА ХУЙ, МУДАК»

Он только успевает округлить глаза, прежде чем его отбрасывает назад от мощного удара. Кровь разбрызгивается по жестяным стенам склада, и несколько капель долетают до манжет моих брюк.

Я хмурюсь. Они же были кашемировые.

Подхожу ближе и смотрю, как он хватается за окровавленное плечо, широко раскрыв рот.

— Я… я… — бормочет Альберт.

Я вздыхаю и смотрю в сторону Залак.

— Вторая попытка?

В скрытом наушнике раздаётся её недовольный стон.

Через пару секунд звучит ещё один выстрел. На этот раз кровь добирается до моего тренча, и я качаю головой. Прямо в химчистку. Зато теперь Альберт перестал меня раздражать. Он был плохим сотрудником и ещё худшей компанией. Вот она — настоящая благотворительность.