Авина Сент-Грейвс – Поместье Элдрит (страница 24)

Это жалкий вопрос, из-за которого я кажусь слабой, грустной и беспомощной, и я ненавижу себя за это, но мне нужно знать, не… не для того ли это, чтобы просто запудрить мне мозги. Может быть, есть кто-то, кто позаботится о том, чтобы мне не пришлось делать это в одиночку.

Не глядя на меня и не вкладывая в свой голос никаких эмоций, он говорит:

— Это не значит, что мне есть до тебя дело. Мне просто больше нечем заняться.

О. У меня перехватывает дыхание. Боже, о чём я только думала? Конечно, я ему безразлична. Насколько же я отчаялась, если думаю, что кому-то есть хоть какое-то дело до меня?

Он помогает не из чувства долга, а из-за скуки, и это может быть гораздо хуже.

Я сжимаю кулаки и ругаю себя за то, что в глазах щиплет от непролитых слёз. Слёзы мне ничего не дадут. Любое проявление моей отвратительной жалости к себе только подтвердит, что каждый человек, с которым я когда-либо общалась, был прав, держась от меня подальше.

— По пути мы пройдём мимо сарая.

Он ворчит.

После его выходки с дверью сарая её нигде не видно. Он с лёгкостью удерживает и лопату, и меня.

— В ту сторону идти минут пять или около того. — Я указываю на деревья слева.

С каждой минутой воздух между нами становится всё более гнетущим, как открытая гноящаяся рана. Становится всё труднее дышать — хотя мне это и не нужно, это просто привычка, которая помогает мне обманывать себя, веря, что я всё ещё жива.

Кажется, прошла целая вечность, прежде чем вдалеке показалась ива. Она меньше, чем я помню, но, наверное, в детстве всё кажется большим, даже если я сама чувствовала себя такой же большой, как это дерево, — как будто я не вписывалась в окружающую обстановку и занимала слишком много места, выглядела устрашающе и была полна снаружи, но пуста внутри; как будто меня можно было легко разорвать на части одним дуновением ветра.

Мы оба пригибаемся под танцующими листьями, и мои ноги останавливаются.

Она всё ещё здесь. Две маленькие деревянные фигурки прислонены к изогнутому корню под большим сердечком, вырезанным на дереве, с надписью:

(Э + С = ЛУЧШИЕ ПОДРУГИ НАВСЕГДА)

Раньше я ненавидела свою сестру. Ревность когда-то была моим собственным живым, дышащим монстром внутри меня. Но иногда этот зверь успокаивался и позволял мне увидеть единственного человека, который всегда был на моей стороне, и в эти редкие мгновения я понимала, что значит быть любимой.

В первый раз это случилось, когда мы с Эллой улизнули из дома, пока родителей не было, и пришли сюда. Она была старше меня, и, думаю, именно поэтому она разглядела мою обиду и поняла, что мне нужен друг. Я не могу вспомнить, что именно спровоцировало это и заставило того зверя на мгновение исчезнуть, но мы прибежали сюда, держась за руки, хихикая, визжа и призывая друг друга замолчать на случай, если кто-нибудь услышит. Персонал услышал, но никто не стал вмешиваться. У нас было ведро с краской, мечта и вкус свободы.

Мы сидели прямо под этим деревом и раскрашивали деревянные фигурки, каждая из которых была вырезана в форме девушки с треугольной призмой вместо тела и сферой вместо головы.

Элла нарисовала себе белое платье с цветами, а затем нарисовала бантики в волосах и на макушке.

Я помню, как меня охватила тошнотворная ревность, когда я перевела взгляд с моей простой чёрной фигурки на её фигурку, а потом почувствовала, как гора с моих плеч свалилась, когда старшая сестра сказала мне, как хорошо выглядит моя фигурка.

В тот день мы заключили перемирие и пообещали никогда не отходить друг от друга, что бы ни случилось. Всегда ставить друг друга на первое место. Мы выгравировали это обещание на столетнем дереве, которое продолжало стоять и после того, как нас в конце концов опустили в землю.

Я нарушала наше обещание снова и снова, но Элла никогда этого не делала. Она была единственной, кто остался. Я так и не извинилась за это — за то, что внутри меня сидел этот монстр — и позволяла ему снова и снова управлять мной. И теперь тот же зверь наказывает меня за это.

Элла может наблюдать за всем этим со своего места в урне. На днях я принесла сюда её прах. Мне показалось несправедливым держать её в доме вместе со мной.

— Вон там. — Я показываю на грязное пятно прямо перед нашим обещанием.

Линкс кивает и кладёт мой труп в сторону, рядом с двумя фигурками. Затем я смотрю, как демон роет мне могилу, и внутри у меня всё сжимается. Он продолжает разгребать твёрдую землю, перерезая корни, которые старше меня, но в конце концов дерево готово предложить мне лишь два фута глубины.

Он осторожно опускает моё тело в землю и отходит, давая мне возможность. Я сглатываю и сосредотачиваюсь на том, чтобы поднять урну с её прахом. Это последний раз, когда я могу её обнять.

По моей щеке катится одинокая слеза, когда я кладу её рядом со мной в могилу. Теперь мы вместе навсегда, похоронены в земле, как и хотела бабушка.

Я молча киваю, и Линкс засыпает яму землёй, пока от нас с сестрой не остаётся ничего, кроме холмика под ивой. Я всегда думала, что улечу к океану, чтобы освободить её, но не думаю, что Элла хотела бы остаться одна. Так мы всегда будем рядом друг с другом. Мы будем поддерживать друг друга и станем сёстрами, которыми нам всегда суждено было быть.

— Почему я всё ещё здесь? — спрашиваю я, нарушая молчание.

Он молчит, но когда начинает говорить, его голос звучит тихо и… торжественно.

— Мой отдел почти не занимался духами. У нас была одна задача, и нам не требовались знания о внутреннем устройстве смертности и бессмертия.

Я не отвечаю. Что я могу сказать? Я застряла здесь. Это следующее, с чем мне нужно будет смириться.

Я перевожу взгляд с могилы на него, и он говорит:

— Я слышал, как в аду говорили, что духи остаются на Земле, если у них есть незаконченное дело.

Я поджимаю губы. Полагаю, это значит, что я никогда не выберусь отсюда, если только не захочу попытаться призвать всех демонов ада в надежде встретить призрак своей сестры. Даже если бы я захотела повторить попытку, Линкс стёр меловой круг и снов спрятал гримуар.

Даже если бы он был у меня, я бы не смогла перевести его содержимое. Мой телефон разряжен, а латынь я завалила в старших классах. К тому же это слишком рискованно, ведь каждый раз, когда я пыталась что-то сделать с этой книгой, я призывала демонов. Почти смешно, что моё призрачное «незаконченное дело» связано с другим мёртвым человеком.

— Расскажи мне всё о той ночи, когда ты меня призвала. — На этот раз в его приказе нет агрессии. Он звучит мягче, чем я привыкла, но когда мне приказывают, во мне что-то ёкает.

— Моя личная жизнь тебя не касается.

Линкс хмурится.

— Потерпи немного, иначе мы оба здесь застрянем.

Я резко вдыхаю. Он уже знает ответ на этот вопрос. Не знаю, поможет ли мне это, но он прав. Последнее, чего я хочу, — это застрять здесь с демоном.

— Я пыталась призвать свою сестру.

— Как? Расскажи мне всё по порядку, шаг за шагом.

— Мы уже проходили через это — даже несколько раз. Ты видел книгу заклинаний. Ты читал, что в ней написано. Я сделала всё в точности так, как там было сказано. Ни больше, ни меньше. Если не считать того, что я была пьяна. Я нарисовала круги и символы, зажгла свечи, взяла её прах и важный для неё предмет, а затем произнесла заклинание. Но появился ты.

— Тогда Тони.

— Тогда Тони, — подтверждаю я. Новая проблема во всём этом, и всё же я не добилась желаемого результата. — Всё, чего я хотела, — это поговорить со своей сестрой. — Я не могу сдержать разочарования в своём голосе.

Мой взгляд устремляется на горку грязи, я вспоминаю белую пластиковую урну рядом с моим завёрнутым телом, и всё, что я так и не сказала ей, подступает к горлу и душит меня. Это я, чёрт возьми, виновата в том, что она умерла. Я такая же убийца, как и Линкс.

— Разве такое возможно? — Я вздрагиваю от этих хриплых слов.

Линкс тяжело вздыхает, глядя на мою могилу.

— Лучше бы так и было.

Я хмурю лоб.

— Разве ты не должен быть экспертом во всём, что связано с оккультизмом?

Он встречается со мной взглядом и снова становится похож на человека. Как будто он просто ещё один измученный человек, который слишком рано повидал слишком много дерьма.

— Как я уже сказал, я пытал души и охранял периметр Ада.

Я моргаю, пытаясь облечь свои мысли в слова, потому что понятия не имею, как устроен Ад.

— Ты хочешь сказать, что до того, как тебя отправили в большой мир, не было никакой школы демонов или чего-то в этом роде?

— Именно это я и хочу сказать, — огрызается он. — Мои обстоятельства… — его голубые глаза устремляются в землю, словно он пытается подобрать нужное слово, — другие.

Его загадочные отговорки ни к чему нас не приведут.

— Какие?

— Это не имеет отношения к нашему вопросу. — Линкс отворачивается от меня, чтобы подчеркнуть, что разговор окончен.

— Потерпи немного. — Я повторяю его слова. — Если только ты не хочешь и дальше торчать здесь.

Он делает глубокий вдох, прежде чем заговорить с напряжением, которого я ожидаю от человека, приставившего пистолет к его голове.

— Меня обратили.

Я смотрю на него, ожидая продолжения. Он думает, что я разбираюсь в демонах?

— Объясни мне так, будто мне пять лет. — Голубые глаза сужаются, и я вздёргиваю подбородок в молчаливом вызове. Я не отступлю. Мы уже выяснили, что я больше не боюсь его — внешне.