Августин Ангелов – Выжить в битве за Ржев (страница 4)

— Кузнецов! — неожиданно рявкнул лейтенант Громов, совладав с эмоциями и вернувшись к здравому смыслу, который явно присутствовал в действиях снайпера. — Пойдешь с Ловцом и дашь ему бойцов из своего отделения.

Но тут опять вмешался Синявский. Он снова уставился на Ловца и строго произнес:

— Учти, если хоть один из этих людей погибнет из-за твоей выдумки, я тебя, парашютист, сам расстреляю. Запишем, как шпиона без документов, если что. Понял?

— Понял, — кивнул Ловец, и в его глазах мелькнуло что-то, что комиссар не смог прочитать. Не страх, не злость. Скорее, холодное сожаление. Как у врача, который видит, что пациент готов отказаться от лечения, потому что не понимает пагубных последствий…

Зимняя ночь выдалась темной, беззвездной, пробирающей до костей морозной сыростью. Ловец, сержант Кузнецов и несколько смертельно уставших бойцов в замызганных зимних маскхалатах, когда-то белых, а теперь больше напоминающих придорожный снег, смешанный с грязью, ползли по краю болота.

— Стой, — шепотом скомандовал Ловец. Все замерли. Он прислушался. Не к звукам, а к тишине. Дальше на кромке болота у самого леса кто-то был. Ловец взглянул в свой прицел ночного видения, примкнутого к винтовке. Одинокий немецкий патруль, заблудившийся или высланный в разведку. Два выстрела через прибор для бесшумной стрельбы оборвали жизни. Обе пули прилетели точно, сразив двоих немцев наповал так, что ни один из них даже не вскрикнул, упав замертво.

— Готово. Продолжаем движение. С этой стороны постов у них больше нет, — сказал Ловец, и в его тихом голосе не было ничего, кроме сосредоточенности.

— Как ты так стрелять научился в темноте? Ты что же, и ночью видишь… — начал Кузнецов.

Но он тут же осекся и замолчал, увидев слабое свечение в окуляре прицела, когда снайпер оторвал от него свой глаз. До сержанта начало доходить, что дело не только в умениях Ловца, но и в той специальной технике, которую использует снайпер.

А он лишь приказал шепотом:

— Отставить разговоры. Продвигаемся дальше.

И Кузнецов поймал себя на мысли, что охотно подчиняется этому малознакомому человеку, который умеет командовать четко, без лишних слов. О том, какое воинское звание у Ловца, он не имел ни малейшего понятия. Но для себя сержант уже сделал вывод, что, судя по боевой грамотности и опытности, Ловец обучен гораздо лучше их лейтенанта Громова, хотя тот и кадровый, окончивший военное училище перед самой войной.

В тот вечер Ловцу удалось сделать многое. Действуя решительно и быстро, он перестроил оборону роты на левом фланге. Он не командовал открыто — он предлагал, показывал, иногда одним точным решением исправлял очередную ошибку ротного. Бойцы, сначала недоверчивые и уставшие, видя холодную, лишенную суеты эффективность этого странного снайпера, начали охотно подчиняться ему. И он это сразу почувствовал.

Он расставил «растяжки» из гранат и кусков проволоки на заснеженных тропинках, по которым могли просочиться вдоль болота разведчики противника. Потом попросил бойцов перенести трофейные пулеметы и организовал сектора обстрела так, чтобы две огневые точки прикрывали друг друга. Затем нашел мерзнущую в сарае девушку-санинструктора по имени Полина и, почти не говоря ни слова, помог вместе с сержантом Кузнецовым и другими бойцами перенести тяжелораненых в относительно целый немецкий блиндаж, где уже теплился огонь в трофейной печурке. Нашел он и тело наблюдателя минометного расчета — молоденького младшего лейтенанта с развороченной грудью, все еще сжимавшего в руках полевой телефон. Связь тоже кое-как восстановили трофейным проводом.

Все это Ловец делал, словно бы, на автомате, а сам в это время думал о другом. Мысли его бились, как птицы в клетке, пытаясь осознать ситуацию, в которой он оказался, чтобы выбрать верную тактику дальнейшего своего поведения: «Дед погиб прямо тут, в этой долине. В марте сорок второго. От роты Громова, возможно, вообще никого не останется к тому времени. Почему я здесь? Может, для того, чтобы спасти своего деда от гибели? Или, может, потому, что это мой такой персональный ад? Не зря же говорили у нас там, что быть воином — жить вечно! Может, это и есть моя жизнь после смерти, и надо пройти то, через что прошел мой дед? Или все-таки тут что-то другое? Допустим, я здесь потому, что обладаю знанием, которое можно использовать для спасения ситуации? Но, многое ли я смогу один? У меня есть винтовка с устройствами, которые в этом времени — словно фантастический лазерный меч у нас там… Но, что я в состоянии изменить? Убить еще несколько десятков немцев? Так это — капля в море. Идти куда-то в верха, чтобы что-то там посоветовать руководству? Так это только в книжках получается… Они тут и сами с усами, слишком умных к стенке ставят и привет… А разбираться будут потом. Если будут… Но, интересный вопрос, если, например, спасти остатки роты Громова, дать им выжить и научить воевать эффективно, создать ядро, из которого вырастить умелых бойцов, то можно ли будет организовать нечто, вроде нашего „оркестра“, в этих условиях? В любом случае, дело предстоит серьезное…»

Его размышления прервал сержант Кузнецов, присевший рядом на корточки у входа в блиндаж, отбитый у немцев, где Ловец наконец решил дать себе короткую передышку.

— Чай, — протянул сержант котелок с мутной горячей жидкостью. — С сахаром. Комиссар мне выдал. Видать, решил задобрить.

Ловец кивнул, принял котелок. Жидкость обожгла губы, но тепло разлилось по усталому телу, и он поблагодарил бойца:

— Спасибо.

— Это тебе спасибо, что выручил нас всех, — тихо сказал Кузнецов.

Глава 3

Сержант покрутил в пальцах самокрутку, но не закурил. Потом решился сказать снайперу:

— Я слышал, как ты с нашим комиссаром разговаривал. Ты осторожней с ним. Он дерзких не любит. По сути, он простой работяга с завода. Не злой. Но, он верит в партию и в Сталина. Сильно верит. И все, кто хоть немного сомневаются, те для него подозрительные. А ты и вовсе для него, как бельмо на глазу.

— Я заметил, — сухо отозвался Ловец.

— А откуда ты, на самом деле? — Кузнецов посмотрел на него прямо.

В его глазах читалась не подозрительность, а надежда познакомиться ближе с необычным парашютистом. И потому снайпер ответил.

— Я из Москвы, — Ловцу не хотелось врать этому парню с честными глазами, потому он и не соврал, ведь родился и вырос именно в столице, хотя и на окраине, в Южном Бутово.

— Москвич, значит? А я из Пензы, — сообщил сержант.

Ловец ничего не сказал, лишь отхлебнул еще мутного, чуть сладковатого чая с плавающими в нем чаинками.

Но, Кузнецов продолжил разговор:

— У тебя такая подготовка… такие штуковины, чтобы смотреть ночью, каких никто никогда в нашей роте не видел. Да что там в роте, во всем полку не видали… — он кивнул на снайперскую винтовку с примкнутым «ночником». — Тебя словно с Луны сбросили, чтобы нам помочь.

Ловец чуть усмехнулся, подумав: «Не с Луны, я, конечно, а из будущего, но сержанту про это рассказывать не стоит. Да и про то самое будущее ему лучше не знать…». Но, чувствуя, что Кузнецов ожидает от него некоторой откровенности и доверительности, совсем отмалчиваться он все-таки не стал.

— Сказал бы — не поверил, — наконец ответил Ловец. — Считай, что я из особого резерва. Нас слишком мало. Нас готовили для особых задач, доверили новое оружие и секретные приборы, как виртуозным музыкантам доверяют лучшие скрипки. И моя задача сейчас — чтобы вы здесь выжили и выполнили приказ.

— Нам приказали взять Иваники и держаться до подкрепления, — оживился Кузнецов.

Сержант пригнулся в окопе, чиркнул спичкой внизу, чтобы снаружи от немецких позиций невозможно было заметить отсвет. Потом Кузнецов затянулся, наконец, своей самокруткой, прикрывая огонек ладонью, а дымок от махорки смешался с морозным паром. Вскоре боец опять заговорил, но уже без прежнего воодушевления:

— Вот только, хрен его знает, прибудет ли это подкрепление к утру? А без подкрепления едва ли продержимся долго. Нашу полковую артиллерию немцы еще вчера разбомбили. И вряд ли за ночь новые пушки из тыла подтянут… Пулемет «Максим» в роте один остался исправный, да еще те два трофейных, что взяли сегодня. Но патронов в лентах негусто. Мины к миномету тоже на исходе. А к немцам танки на помощь подойти могут. У нас же против танков только два противотанковых ружья и гранаты…

Ловец закрыл глаза на секунду, прикидывая по памяти дислокацию и соображая: «Да, отсюда до Минского шоссе рукой подать. Немцы быстро подтянут резервы, используя дорогу. А наша артиллерия, судя по всему, понесла серьезные потери и молчит. Похоже, командование на этом участке просто не имеет ресурсов для быстрой замены… Впрочем, стандартная ситуация для начала 42-го: наступать приказали, а поддержать нечем. Вот и бросили эту роту Громова на убой, чтобы хоть чем-то сковать силы противника на какое-то время».

— Предполагаю, что будет приказ держаться до последнего, — тихо, но четко сказал Ловец. А потом, если повезет и не всех убьют, то следующей ночью остаткам роты прикажут отходить на исходные рубежи. Но, отход под огнем — это тоже риск погибнуть.

Кузнецов побледнел, даже стал заикаться:

— Ты… ты все уже знаешь наперед, что ли?

— Нет, просто инструктировали перед десантированием, какие на этом участке возможны варианты… — соврал Ловец.