Августин Ангелов – Выжить в битве за Ржев. Том 6 (страница 15)

Он поднял руку. И резко опустил, скомандовав открыть огонь:

— Feuer!

Глава 9

Когда начало смеркаться, Петр Николаевич Угрюмов поправил кобуру с пистолетом «ТТ», перекинул через плечо ремень полевой сумки-планшета и вышел на крыльцо почтовой станции в Калугово. Весенний воздух пах талым снегом, прелой прошлогодней листвой, открывшейся на прогалинах, и дымом от костров и горящих складов, которые подожгли немцы, отступая от шоссе. Впрочем, теперь это были уже советские склады со всем тем содержимым, что все-таки не сгорело.

— Значит, снова расстаемся, товарищ майор государственной безопасности, — сказал майор Жабо, протягивая руку. — Удачи вам!

— И вам не хворать, Владимир Владиславович, — Угрюмов пожал его широкую ладонь, задержал руку чуть дольше, чем обычно. — Укрепляйте пока оборону вдоль железной дороги вместе с вашими партизанами. До дальнейших распоряжений. Немцы еще попытаются вернуть позиции.

— Не вернут, — Жабо усмехнулся, поправил съехавшую на затылок ушанку. — Не на тех напали.

Угрюмов кивнул. Он давно не любил пафосные прощания, за долгие годы службы в органах привык, что бывает и так, что хорошего человека видишь в последний раз. Он спустился с крыльца, прошел мимо грузовиков, где бойцы отряда Ловца заканчивали погрузку — ящики с патронами, снаряжение, продукты, трофейное оружие. Он увидел Клавдию, которая проверяла санитарную сумку, потом посмотрел на Ловца, стоявшего у грузовика с винтовкой в руках. Рядом увидел пса Афганца, который сидел у ног хозяина и внимательно смотрел на Угрюмова своими умными, почти человеческими глазами.

— Петр Николаевич, — окликнул его Ловец. — Вы в головной броневик не садитесь. Это может быть опасно. Вдруг дорога заминирована или где-то засада? Давайте лучше в мой грузовик. А я в кузов залезу. Там у меня Ветров с рацией — если что, сразу помощь вызовет.

Угрюмов лишь усмехнулся:

— Со мной все будет в порядке, Николай. Я тертый калач. И у меня в машине сейчас полный экипаж. Кроме меня в броневике водитель, пулеметчик и радист. Так что в дороге связь будем держать постоянно, — Угрюмов открыл дверцу своего броневика — старого, избитого осколками, но достаточно надежного БА-10, оборудованного недавно крупнокалиберным пулеметом ДШК вместо штатного вооружения. Внутри пахло горячим маслом, железом и потными носками. Водитель Костя Тимофеев, молодой сержант, выпускник танковой школы, заимел привычку спать в боевой машине в спальном мешке, развешивая на руле свои носки.

— Тимофеев, — позвал Угрюмов. — Подъем. Едем.

— Есть! — крикнул водитель, словно бы и не спал.

Он тут же встрепенулся, протер глаза, вылез из спального мешка, быстро скатал его, засунув под сидение. Натянул носки на ноги и танковый шлем на голову. Потом он сунул ноги в ботинки и пошел заводить двигатель кривой ручкой. Сапоги и портянки Тимофеев терпеть не мог, а Угрюмов позволял ему некоторые вольности.

Услышав приказ командира, подтянулись и остальные. Рядом с броневиком уже стоял пулеметчик — сержант Алексей Савкин, невысокий, с рябым лицом и широкими плечами. Он залез внутрь, проверил крупнокалиберный ДШК в башне, передернул затвор, дослал ленту. Радист Василий Родионов, старший сержант, тоже занял свое место. Угрюмов устроился на командирском сидении и сказал им:

— Савкин, смотри в оба. Глаза от дороги не отрывай. Немцы, они хитрые, сюрпризы на дороге могут устроить. А ты, Родионов, будь постоянно на связи с машиной майора Епифанова.

— Есть, — коротко проговорил радист.

— Не впервой, буду глядеть внимательно, — ответил пулеметчик, выглядывая из открытого люка в башне, позаимствованной от легкого танка.

Наконец двигатель завелся. Водитель забрался внутрь, захлопнул за собой тяжелую бронированную дверцу. Броневик взревел мотором, повинуясь педали газа. Остальные бойцы тоже быстро рассаживались по машинам. Вскоре по рации Ветров передал: «Колонна к движению готова!» И через несколько минут машины одна за другой начали вытягиваться на Варшавское шоссе, уходя на восток, в темноту.

Колонна ползла медленно — разбитое шоссе, воронки от бомб и снарядов, обгоревшие остовы танков, бронетранспортеров и грузовиков на обочинах. Затемненные фары выхватывали из темноты только узкую полосу дороги, и в вечернем тумане Угрюмову казалось, что они едут сквозь вату — плотную, черную, давящую. Тимофеев вел машину осторожно, вглядываясь в дорогу и стараясь аккуратно объезжать ямы. Потому двигались медленно, делая не больше двадцати километров в час.

Угрюмов тоже всматривался вперед и прислушивался к своей интуиции. Где-то глубоко внутри, на уровне инстинкта, что-то не давало покоя. Он знал, что на войне не бывает все гладко. Саперы генерала Новосельского докладывали, что прочесывали дорогу до моста через речку Пополта. Что шоссе на участке ответственности 146-й дивизии полностью разминировано. Но это было еще днем.

А в темноте многое могло измениться. Хотя к дивизионным саперам у него претензий не было. Они работали грамотно. Их командир, капитан Романов, был опытным спецом, прошедшим Зимнюю войну с финнами. Но профессиональное чутье, которое копилось в контрразведчике годами, шептало: «Не расслабляйся. Смотри в оба. Враг умен. Враг хитер. Враг не сдался, он просто затаился».

— Савкин! — крикнул Угрюмов в башню. — Что видишь?

Тот доложил:

— Вижу дорогу и туман. На обочинах разбитые машины и никого нет. Вдоль дороги деревья вырублены. Только метрах в пятидесяти от шоссе начинается лес.

— Смотри внимательнее. Немцы могут быть в лесу.

— Есть, тащ майор! — выкрикнул пулеметчик.

Слышно было только, как гудит мотор и дребезжит что-то в подвеске броневика на ухабах, и как завывает ветер в смотровых щелях.

Они уже проехали больше трети пути и приближались к мосту через Пополту. Угрюмов уже проезжал по нему, когда ехал в Калугово со стороны Юхнова. Мост был старый, дореволюционной постройки. Его взорвали красноармейцы при отступлении к Москве осенью 1941-го. Но немцы восстановили его. Потом мост бомбили не один раз, но его чинили снова и снова. Заложили взрывчатку немцы и когда бежали отсюда совсем недавно. Но взорвать как следует не смогли: сдетонировала только часть взрывчатки. И саперы быстро привели переправу в порядок, укрепив ее для переброски войск по шоссе на запад. Мост снова стоял, как был: старый, но крепкий. Но что-то казалось не так. Угрюмов прильнул к смотровой щели. Часовых на мосту почему-то видно не было.

— Тормози, — сказал Угрюмов вдруг, и голос его стал жестким.

— Зачем, тащ майор? — Тимофеев удивленно посмотрел на командира. — Мост лучше проскочить на скорости.

Но Угрюмов повторил:

— Тормози сейчас же! Перед мостом езжай медленно.

Броневик сбросил скорость в последний момент и затормозил почти у самого въезда на мост.

Угрюмов прильнул к смотровой щели. Мост был пуст. Ни часовых, ни поста. В темноте, окутанной туманом, он казался безжизненным — только речка шумела внизу, и туманное марево клубилось над дощатым настилом в слабом свете затемненных фар.

— Где часовые? — спросил Угрюмов, и в голосе его зазвенел металл. — На мосту пост охраны. Должны быть часовые. Где они? Савкин, видишь кого-нибудь?

Пулеметчик из башни ответил:

— Нет никого.

— Может, по нужде отошли? — предположил Тимофеев.

— Не уходят часовые с поста все вместе, — буркнул Угрюмов.

Он почувствовал, как по спине побежал неприятный холодок, и приказал:

— Тимофеев, газ еще убавь. А ты, Родионов, передай Ловцу: часовых на мосту нет, выясняем ситуацию. Пусть замедлятся и приготовятся к неожиданностям. У моста может быть засада.

Радист кивнул, забормотал в рацию. Броневик еще сбавил скорость и очень медленно начал въезжать на мост. И тут интуиция закричала Угрюмову об опасности по-настоящему. Двухсотлитровая металлическая бочка, стоявшая при въезде на мост, все еще дымилась, наполненная тлеющими углями. Возле нее должен был греться караул, но часовых по-прежнему нигде не было видно. Лишь когда подъехали совсем близко, в тусклом свете затемненных фар стали заметны на бочке какие-то бурые пятна.

— Назад! — заорал Угрюмов, поняв, что видит брызги крови на бочке. — Тимофеев, задний ход! Скорее!

Но водитель уже не успевал.

Взрыв ударил снизу и спереди. Мост впереди встал на дыбы. Броневик подбросило, мотор взвизгнул, железяки заскрежетали, и мир для Угрюмова раскололся на миллион осколков — свет, тьма, резкие звуки и потом тишина. Его швырнуло головой о броню, и он провалился в черную яму, на дне которой не было ничего — ни боли, ни мыслей, ни времени.

Он не знал, сколько прошло — секунда, минута, час. Пришел в себя от того, что кто-то тряс его за плечо. Голос — далекий, глухой, как из бочки, кричал словно откуда-то издалека:

— Товарищ майор госбезопасности! Вставайте! Немцы!

Угрюмов открыл глаза. Мир плыл, двоился, троился. Перед ним была многотонная туша броневика — перевернутая на бок, горящая, с пробитым боком и развороченным моторным отсеком, принявшем на себя основной удар. Рядом — лицо Савкина, залитое кровью из рассеченного лба.

— Где Тимофеев? — прохрипел Угрюмов.

— Убит, товарищ майор. Мост взорвали. Он рухнул. Нас отбросило назад. Двигатель в хлам. Я вас вытащил. Родионов помогал, но его застрелили. У немцев пулеметы и пушки. Бьют из леса.